Обмен веществ

РОМАН В ДОНЕСЕНИЯХ Сяки поклонился сначала трем морским богам: богу дна, богу середины, богу поверхности моря, потом скромной статуе девы Марии с младенцем Христом на руках. Коитиро Уно Бог китов 1 Из донесения помощьника нунция Папы Жана-Поля Два в Москве по метафизике игумена Бруно Пасквалини "О тайной эзотерической деятельности в России и в Подмосковии". Дорогой Папа, Gaudium magnum nuntio vobis! Мои наблюдения и опыты, проведенные в России, позволили мне сделать нижеприводимые умозаключения. Русские, поправшие большую часть непригодной для жизни суши, обладают следующими качествами: они ленивы, склонны к обману, тщеславны и бесконечно любят роскошь. Четыре эти качества в одном купе со вполне понятной отсюда нищетой превратили тысячелетие существования этого народа в кошмар. Подобные социо-экономические условия, представляют собой прекрасную почву для нелегальной еретической эзотерической деятельности, каковая и процветает на всей территории рассматриваемой страны. Однако следует отметить, что в силу перечисленных факторов, целью большинства эзотерических опусов здесь является улучшение материального положения участников, а не предполагаемые сначала попытки духовного совершенствования или установления метафизических контактов. Поэтому нелегальную еретическую метафизическую деятельность в России и Подмосковии предлагаю считать не представляющей ни интереса, ни угрозы нашему делу. Vale Игумен Бруно Пасквалини 2 Старшина милиции Гайкин был доставлен в отделение мертвецки пьяным, без погон, без именного оружия и в крови. Экспертиза показала отсутствие ранений на теле Гайкина, что сразу поставило в тупик всю наспех созданную следственную комиссию, но, как оказалось в последствии, это были цветочки. Во-первых, никакие усилия отмыть тело подотчетного от крови не увенчались. Во-вторых, кровь эта оказалась женского происхождения, так что не без ужаса начали подумывать, уж не женщин ли Гайкин, что при его семейном и общественном положении было бы скандалом, но, проверив, убедились и пришли в себя. Кровь эта возникала визуально из воздуха и садилась крупными каплями на бездыханное тело милиционера, как пар на холодные стекла очков. Хотя этого никто и не видел. Но все же самым удивительным и беспримерным было, в-третьих, то, что уровень алкоголя в его собственной мужской крови, довольно высокий даже по рангу (он был старшиной второй статьи), не удавалось снизить никакими коврижками, как будто кто-то за спиной подливал несчастному в капельницу. Выставленные дозоры ничего не изменили, и милиционер, проявляя все признаки жизни, так и не пришел в себя. До выяснения, курьером его отправили в Даниловскую больницу, поместили зачем-то в гинекологическое отделение, выставили у дверей палаты неприметных людей, а, между тем, по городу поползли слухи о чуде. 3 Дед Андрей (Андрей Григорьевич) вернулся в свой дом в селе Тарасовка с отправления именуемого им самим и вслед за ним остальными “Паровозом” около шести утра. Отправление было небезопасным: в ход шли пустые бутылки, вилки, ложки, посуда - незнакомые люди - потемки, так что приходилось ему терять связь с внешним миром и вообще изображать всякие мерзости, которые сам Дед не любил, но называл уважительно "протезами дела", а иногда и "харизмой". Незнакомых этих было всегда достаточно, и, в конце концов, дедова харизма приросла к нему, как гриб. Но так и не привык к ней Дед. Да и можно ли привыкнуть к грибу кровопийцу? Лицо от него серое, в буграх, и то кашель схватит за горло и душит, душит, а то печень как начнет ныть. Грустное слово, эта печень, печальное. Дед Андрей поплевал на стекло умывальника, достал бритву и стал умываться. Умывался долго, время от времени подходил к окну и мокрым лицом водил, будто что-то высматривая. Брал в руки бритву, проводил по лезвию большим пальцем, присматривался, но в итоге отложил подальше. Умывшись, Дед вытер лицо драпом, протер зеркало, посмотрел в него черными глазами и громко сказал: "Мир, добро, господь и ангелы." Потом надел очки, сел на кровать и заснул. 4 В субботу, вечерней порой, из электрички, прибывшей на Ярославский вокзал ("настоящий art nouveau", - сказал один из них), вышли среди прочих два человека в ботинках с развязанными шнурками и, перейдя Садовое кольцо в неустановленном месте, углубились в центр города. Шли они неуверенно, то и дело, поглядывая на прохожих. Один был несколько полноват и мрачен, другой - худ, в очках и все время улыбался. По мере движения они также неуверенно заходили во дворы наиболее неприглядных домов, осматривали их и молча выходили. Искали, искали и, наконец, нашли и, усевшись на свежеспиленное дерево в одном из дворов, вздохнули и переглянулись. - Доставай, Миш, - сказал тот, что был в очках и улыбнулся. - А как же Икич? - ответил другой. - На всех хватит, - возразил первый и поправил очки. Тот, которого назвали Мишей, достал из кармана бутылку Московской и передал товарищу. - Теплая, - сказал тот, и, открыв бутылку зубами, засунул в горлышко нос. - Гадость. За Деда Анрея, - он щедро отхлебнул. - Глумишь, Паша, - Миша повернулся к товарищу и отнял бутылку. - Где ты был, когда его убивали? А, Пашечка? А, может, это ты его?.. - А может ты? - Не верю. - А сам-то ты где был? - Ну, вот и не глуми. - Ты первый начал. - Эх, Андрей Григорьевич, - начал было Миша, но вместо продолжения выпил. - А сам-то ты не глумишь? - с укоризной сказал Паша, но собеседник не удостоил его ответом. В этот момент во двор забежали две собаки. Та, что была покрупней, слабо огрызаясь, убегала, от той, что была почти в два раза меньше. Маленькая норовила мордой залезть большой под хвост, и несколько раз довольно ловко это проделала. Большая тявкала и егозила по двору. Неожиданно, маленькая взгромоздилась на большую, и стало ясно, кто из них кобель. Собаки совершенно не соответствовали друг другу. Сука была грязно-белая и огромная, кобель же - черный и маленький. Он едва доставал суке мордой до хвоста, тем не менее, это как-то ему удавалось. "Тьма моей сексуальности," - подумал Паша. Нечего и говорить, что друзья отставили бутылку и с увлечением, каждый по-своему наблюдали происходящее. 5 Поздно ночью накануне, в пустом вагоне метро ехал не молодой уже лысеющий человек. Ехал он открыто - в вагоне никого - и потому позволял себе говорить вслух. Впрочем, говорил он обрывками: "Матрена, вот ведь сука..." или "Ни дать не взять - паровоз..." или "А рубль-то положь..." Время от времени он усмехался. Звали его Лев Серкович и был он страшно взволнован. А вот чем, этого бы и сам он не смог объяснить. Про паровоз все было понятно. Не далее как три дня назад попал он под этот самый паровоз Деда Андрея. И попал-то по-глупому: соседка по даче, Матрена, пригласила его на чай. Давно уже Лев Серкович присматривался к ней. Вдова, в соку, глаза с поволокой, а тут жена уехала на выходные. Но никак не думал он, что на чай собралось к Матрене не меньше десятка разных людей, и уж тем более не предполагал, что это будет за чай. В кружках конечно снадобье было, иначе как объяснить, что ни с того, ни с сего, пустился он, Лев Серкович, в пляс, раздевшись до гола. И не он один. Все пустились, и мужики и бабы. И Матрена, глаза с поволокой, отплясывала с крестом, вокруг этого странного Деда. Серкович сплюнул. Да, Дед этот, конечно, непростой Дед. И не в том даже дело что плясали все и потом блуд. А в том, что вот уже несколько дней не мог Лев Серкович, ни о чем думать, кроме как об этом. И в Москву он поехал, чтобы жену повидать, чего уж лет десять с ним не случалось - хорошо - тут ничего не скажешь, да только жены дома не оказалось, а теща так и смотрит, так и ходит ходуном, еле сдержался от греха. Это, спрашивается, откуда? Лев Серкович посмотрел на свое отражение в окне напротив. Стекло было кривое, и лицо исказилось безмятежностью доктора Дауна. Но не успокоила она Льва Серковича, разглядел он за ней языки Дедовского буйства. "И почему паровоз?" - подумал он. Двери открылись и прямо напротив, заслонив отражение, села полная иглокожая женщина. И хочешь не хочешь, кинул на нее взгляд, Лев Серкович, а, кинув, не смог оторвать. Вон какие у нее губы - полные, мягкие, чуть приоткрытые, и видит Серкович ясно, как день, как открылись ее губы, словно у щуки, и приняли в рот что надо, и течет семя по лицу - тьфу ты, что за наваждение! Женщина напротив улыбнулась и, роняя шапку, Лев Серкович выскочил вон из вагона. 6 - Тело, - грустно, но с ударением произнес Миша, наблюдая собак. Они закончили совокупляться и теперь стояли беспомощные, сцепившись задами, будто расплачиваясь. При этом кобель касался земли только передними лапами. Казалось, он был чем-то расстроен, и уж явно жалел о случившемся. Наконец, они расцепились и разбежались, даже не помахав друг другу на прощанье хвостами. Во дворе появился еще один человек лет пятидесяти, одетый в потрепанный костюм без пуговиц и черный бархатный берет, он медленно прошел мимо товарищей и устроился на скамейке неподалеку. Лениво попинав что-то носком ботинка, он кашлянул и состредоточил пристальное внимание на пьющих друзьях. - Что-то Икича не видать, - сказал Паша, - Дай, Миш, хлебнуть, - и он потянулся за бутылкой, но в этот момент бросил нечаянный взгляд на незнакомца в берете, который немедленно отсалютовал рукой. Паша помахал в ответ бутылкой. Незнакомец встал, и, то и дело, поправляя край платка, торчащего из соответствующего кармана, неспешно направился к друзьям. Подойдя, он вместо того, чтобы представиться, спросил, показывая крючком пальца себе в рот: - А знаете ли вы, что это такое? Молодые люди молчали. - Это рот Заратустры, - ответил за них незнакомец. - Ну, так скажите, что-нибудь, - попросил Миша. - Мои слова на вес золота. Откуда мне знать, кто вы такие? - А вам не приходилось получать в глаз Заратустры, Зенд Авеста? - грустно сказал Миша. - Слышь, мужик, а у тебя вера есть? - встрял Паша. - Это у вас водка? - спросил незнакомец. - Водка, - подтвердил Паша. - Я ведь математик, вера мне ни к чему. Зато я прекрасно разбираюсь в уравнениях. И если вы уравняете левую часть выражения - мою жажду, - он показал на бутылку, - то я поделюсь с вами моим нобелевским открытием, т.е. уравняю правую часть. - Вы его лучше в Нобелевский совет, а то у нас у самих мало. - Да ладно, Миш, не видишь, человек выпить хочет, - Паша протянул незнакомцу бутылку, - На, пей. - Вот все вы так, математики хреновы, понавыдумываете мнимых чисел, да пустых множеств, а самим полные подавай! - проворчал Миша. Невзирая на это, незнакомец достал из кармана раскладной стакан, раскрыл его, налил до одному ему видной черты и одним лишь духом выпил. - Позвольте представиться, - сказал он, возвращая бутылку, - Соломон Горфункель, доктор наук. - Пол Саймон, - нашелся Паша, - музыкант. - Михаил, - сказал Миша, - архангел. - Вашего друга действительно так зовут? - спросил доктор у Миши, пытаясь взять его за руку. Но не успел тот ответить, изо всех сил сопротивляясь, как во двор вбежал высокий бородатый мужчина в засаленных джинсах. - Соломон! - закричал он радостно, но, подойдя, грустно спросил, - Ты не видал мою Клеопатру? Миша вдруг стал на голову выше. Небо, как показалось, зарделось, и все, кроме его полновесной фигуры, отошло на задний план, в сырую тень двора. Паша пригнулся и даже пытался зажмурить глаза. - У вашей Клеопатры, скоро будут щенки, - сказал Миша голосом Шаляпина. И Соломон и новый одновременно вздрогнули. - Откуда информация? - спросил Соломон. - Мужик а у тебя вера есть? - опять встрял Паша. Вновьпришедший вздрогнул еще громче. Он пристально посмотрел на Пашу. Лицо его покривилось, как у сильно заикающегося человека, правая рука задергалась, а левая полезла в карман. Весь он как-то изогнулся и вдруг резко выпрямился и, достав кукиш прямо из кармана, как показалось Паше, сунул его ему в лицо. "Левша," - подумал Миша, и задний план вернулся на место. - Вот тебе вера! Вот тебе разум! Вот тебе щенки! Уберите от меня этого подонка, или будет кровь!! - прокричал он на одном дыхании. Потом неожиданно извинился и убежал. - Зря вы так, - тихо произнес доктор Соломон, - Клеопатра, конечно, сука, но не настолько... "Может, у меня инфаркт? Где же Икич, падла," - подумал Миша и сунул руку за пазуху. 7 В окно, дребезжа, постучали. Дед Андрей, не открывая глаз, зевнул и проснулся. Сон не давал ему покоя, снилось ему, что у него рак печени, что смерть пришла и встала прямо перед носом, и начала жаловаться гнусавым неискренним голосом, что, дескать, коса затупилась, а заточить некому: мужика в доме нет, что урожай пошел не тот, что раньше и еще что-то совсем неразборчивое. Дед даже усмехнулся "смерть-то, оказывается, рохля!", но в окно постучали опять. Нахмурившись, Дед встал и пошел отпирать. Ясно было, что он знал, кто пришел. Матрена вошла внутрь, важно покачивая тазом. Дед Андрей постоял на пороге, вглядываясь в незатейливые дождливые сумерки, и, не закрыв дверь, побежал мочиться в кусты. Когда он вернулся, пожимая от холода плечами, Матрена уже расплела косы. - Глупая ты баба, - сказал Дед Андрей и зажег керосинку. На стенах выросли недобрые тени. Матрена, улыбаясь, молчала, глядя на него своей знаменитой поволокой. - Сводки принесла? - А как же, - из-за пазухи, из под самых грудей извлекла она какие-то бумаги и шлепнула ими об стол. Дед присел и, сняв очки, стал близоруко, почти касаясь носом проглядывать страницу за страницей. - Ну и где же этот ваш конклав, едрена вошь, - ворчал он. "Сводками" называл Дед Андрей газету Вестник Ватикана, издающуюся на латыни и с трудом доставаемую через его человечка в Ватиканском Нунцийстве. Латыни Дед не знал, но сердцем чувствовал. "Главное между строк пишут," - говорил он. Больше всего интересовал Андрея предстоящий конклав и всякие перемещения высших духовных лиц. Был он также знатоком симонии. Всю Ватиканскую "атомистику", т.е. какой из кардиналов с каким спит, и кто из них по любви, а кто для карьеры, и даже совсем невероятное, кто из них под каким именем желает взойти на Папский престол - он знал из Вестника Ватикана, как никто другой. "Чудом," - уверяла Матрена, которая не раз между строк заглядывала, но ничего там не видела. - Чую скоро, скоро будет великое прободение, - говорил Дед. - Да неужто все триста шестьдесят пять слоев? - почтительно спрашивала Матрена. - А что же, с них станется с иллюминаторов хреновых, розенкрейцеров. Один Брюс чего стоит. Триста лет пердуну, а силища-то, почитай я ему только в подметки гожусь. И как это его не расстреляли? Ох, чую не к добру это. - Плохо работает Бруно, Сукин Сын, - сказал Дед, прочитав "сводки", и положил их в нетопленую печь. - В следующий раз ты ему не давай, слышь? - Господь с тобой, - Матрена перекрестилась. - Господь-то со мной, - согласился Дед. - А ты смотри у меня, допрыгаешься. Помни главное: грешница... - он, не договорив, ущипнул ее за грудь. Матрена засмеялась и повалилась на кровать. Дед Андрей навалился сверху и принялся ее хватать. Он уже скинул с себя левый сапог, когда вдруг разозлился. - Ты чего разлеглась, дура! - зло сказал он. Пойди в лабаз, принеси птицу. Буду гадать по внутренностям. Матрена молча оделась и вышла. Дед Андрей выглянул в окно. На улице совсем стемнело. Что-то засосало у него под ложечкой. Зря он ее так огрызнул. Баба хоть и дура, но его, Деда, ни разу не подводила. Скрипнула калитка - должно быть ветер. Дед Андрей накинул на плечи телогрейку, но сапог одевать не стал - все равно ведь в одном исподнем. "Преисподнее," - подумал он и прибавил "газу" в лампе. За окном мелькнула чья-то тень. Дед на цыпочках подошел к двери, проверил, заперта ли. Постоял минут пять, прислушиваясь. Скрипнула крылечная доска. Заныло у Андрея сердце и стало размером со сливу. Холодный пот заструился по усам. Дед отер пот рукавом. - Бруно, ты? - спросил он сквозь дверь не своим, глухим голосом. Но за дверью хранили молчание. Дед подошел к стене, снял берданку и, направив на дверь, спросил громче обычного: - Кто там? Отвечайте, суки, застрелю! Подождав еще минут пять, он открыл дверь и строевым шагом капитана Копейкина вышел на крыльцо: - Кто здесь? - вновь спросил он. На улице никого не было. "Вот это меня прихватило! - подумал Дед. - Да, видно старость." Он усмехнулся и шагнул внутрь дома. В этот момент чья-то рука вынырнула из=за притолоки и, Дед Андрей, сразу изменившийся в лице, увидел как быстро расползается красное пятно по его исподнему, и услышал будто, что-то рвется, грубо и навсегда: "словно целку сбили," - пришло ему в голову - длинное белое лезвие вошло в Дедово тело на семнадцать сантиметров и вышло, унося с собой Дедов страх: когда он упал, но еще не умер, появилось на его лице нечто вроде улыбки. Был Дед Андрей за себя горд и главное - спокоен: "Ничего у вас не вышло, как я и говорил." 8 - Это он правильно, - сказал Паша. - Кто и что, - осведомился Соломон. - Да этот твой Цицерон про меня: подонок я. Соломон пожал плечами и решительно налил себе. - Стоять, - мрачно произнес Миша и схватил удивленного доктора наук за стакан. - Открытие. - Ах, да, открытие, - Горфункель освободил стакан от Мишиной руки и, вытерев губы, выпил и крякнул. Затем задумчиво присел на край дерева. - Дима всегда такой: ему нельзя задавать глупых вопросов - изматерит и скроется. Вчера, например... - Открытие, - еще мрачнее произнес Миша. Соломон почесал бородку, что-то достал оттуда, долго близоруко разглядывал, вытер пальцы о штаны, поднял с земли хворостинку и, ухмыляясь, начертил на земле:  - Ну и что? - Паша протер очки. - У меня тоже открытие, и покруче, гляди, - он взял ветку и начертил рядом: х()=(()/) - Это мне знакомо, - сказал доктор, правда, в несколько ином виде. Он принялся вычерчивать что-то уж совсем, но, услышав мрачное и нетерпеливое слово "открытие", остановился. - Да я вижу вам знакома горняя математика, - сказал он. - Это в корне меняет дело. Он налил себе еще полстакана, но пить не стал. - В таком случае, вы, конечно, знаете, что такое пространство. - Ну. - А суперпространство? - Нет, - насупился Миша. - Это есть многомерное пространство. - Ну. - В том-то и дело, что ну! Как я могу поделиться с вами своим открытием, если я оперирую в нем гиперпространствами, элементами которых являются суперпространства?! - Являются, - сказал Миша так мрачно, что Горфункель задумался, потом резко запрокинул голову и выпил. - Ну ладно, - решительно сказал он. - Порфирий - дерьмо, и Ямвлих - дерьмо, и Мани, и даже Брюс, царство ему небесное. - Это почему же? - насмешливо встрял Паша. - Да потому, - почти прокричал Соломон, - что эманация для них это слой, а я вам говорю, что это не слой, а степень пространства!! - Как это? - удивился Паша. - А так это, - доктор вдохновенно продолжал. - Гиперпространство триста шестьдесят пятой степени и есть модель бога во всех его эманациях, и она не равна самой себе, т.е. не самодостаточна! Это же катастрофа! Это чудовищно! - Почему это? - спросил Миша. - Да потому что, если бог не самодостаточен, значит, он движется, а если он движется, значит, он не идеален, а если он не идеален то... - Горфункель развел руками. - Равенство, есть частный случай неравенства, - мрачно сказал Миша. Соломон хлопнул ладонями по коленям и расстроенно покачал головой: - Вот, и они так говорят. - Ну, - продолжал Миша. - Но тогда бог - это функция! Все сходится: функция сама по себе стабильна и движется, когда все движется, т.е., в принципе, стоит на месте. - Ну вот, - вздохнул Миша облегченно. - Да что вы, в самом деле!! - разозлился доктор. - Жрать - это функция, гадить и плодиться - это функция, а господь - это вам - не функция!!! - Буддизм какой-то, - вставил Паша. - Не убедительно, - грустно сказал Миша. - Ну, ничего, - Соломон, как будто постарел,- я чувствую, что они уже близко подобрались. Вот тогда и посмотрим... - Кто? - спросил Паша. Соломон посмотрел на него так будто хотел сказать: "А то сам не знаешь!" Где-то рядом завыла, собака. Налетел ветер и закружился штопором на середине двора, подхватил осыпавшиеся листья, обрывки газет, какой-то мусор, покрутил, покрутил и неожиданно пропал, побросав все, где попало. Наступили сумерки. Стало ясно, что цель достигнута и пора идти дальше. - Да пора, - сказал Миша и посмотрел на часы. - Где же Икич бродит? - Пора, - согласился Соломон. 9 Две версии того, что же на самом деле произошло со старшиной Гайкиным, были собраны по крупицам. Первая строилась на том, что Гайкин стал жертвой вероломного преступления, т.е. попытки отравления при исполнении с целью похищения оружия. Но кому тогда понадобились его погоны? И к какому такому отравляющему средству прибегли зачинщики, и кто они вообще такие, чтобы вместо обычных средств прибегать к столь экзотическим? Вторая версия поступила из темных источников и строилась скорее на слухах, чем на логике. Говорили, что вроде бы Гайкин по собственному почину куда-то внедрился. Причем сделал это так хорошо, что частично потерял основание личности, в результате чего и пребывает в данный момент на внеличностном уровне. Сведения были туманны и непроверены, и, хотя и объясняли состояние милиционера, мало походили на правду. Органы зашли в тупик, и дело непременно закрыли бы, если б не злосчастный пропавший пистолет и не еще одно зловещее обстоятельство: на станции Тарасовка был обнаружен труп женщины, группа крови которой совпадала с той, что время от времени истекала из Гайкина. Конечно, никаких выводов никто не делал. Но... 10 Лев Серковиич не помнил, как оказался в электричке. Но если бы кто-нибудь в этот момент спросил его, куда он едет, он, не секунды не мешкая, ответил бы: "В Тарасовку". А вот если бы спросили его, зачем он туда едет, приложил бы палец к губам Лев Серкович и с загадочным видом промолчал бы. "Я схожу с ума, это совершенно точно, - думал он. - Вот тебе и "не дай вам бог сойти с ума, уж лучше посох и сума". И с чего? С чего?! Матрена? да бог с ней! Дед? да хрен с ним!" - Мир, добро, господь и ангелы, - вслух сказал Серкович и заплакал. Пожилой джентльмен, сидевший напротив, в который раз покосился на него и, покачав головой, пересел на другое место. Все помнил Лев Серкович. Не помнил он только свой визит к главврачу Даниловской больницы Всеволоду Петровичу Трепольскому. И совершенно напрасно, потому что именно после этого визита начались у Серковича настоящие трудности. Сначала Трепольский не придал никакого значения жалобам Серковича, даже посоветовал включиться в онанизм, и вообще вел себя некорректно, но как только дело дошло до Деда, изменился Всеволод Петрович. Уши у него заострились, ноздри раздулись, бременские очки слетели с носа, и вдруг увидел Лев Серкович перед собой тот страх, что красными глазами пугает ночью из-под кровати, то, что кусает по ночам и тихонько сосет кровь, и от чего люди белеют и умирают медленно, но верно. Только в этот раз страх набросился на него и повалил на холодный больничный пол, вгрызся в черепную коробку, да так там и остался. Но ничего этого Лев Серкович не помнил. Тяжело было Серковичу, куда как тяжело. Чувствовал он себя, как на цепи. Но не простая была эта цепь, а цепь событий. Казалось Льву Серковичу, будто знал он, что произойдет и из чего, но поделать с этим он ничего не мог. Знал Лев Серкович и то, зачем он едет в Тарасовку, знал, сжимая в кармане финский нож, что нехорошо это, и, главное, никому не нужно, но все равно ехал. Выйдя на станции назначения, Серкович поднял воротник, своего летнего пальто и, перейдя железнодорожное полотно, зашагал вдоль него, как это и требовалось. Дойдя до края платформы, он остановился и закурил. Из магазина напротив вышла женщина со свертком в руках, и, поволочив глазами, поплыла в его сторону. - Здорово, дачник! - удивилась она, не доходя метра три. - Уезжаешь? - Только что приехал, - сказал Серкович. - А кого ждешь? не меня ли? - хихикнула Матрена. Лев Серкович укусил себя за верхнюю губу. Матрена не входила в его цепь. Точнее входила, но совсем в другую, в ту, что была сначала, где баня во дворе, и распущенные косы, и луна, и майский соловей, и еще черт знает что, но что-то очень приятное. - Спаси меня, Матренушка! - во весь голос заплакал Серкович и взял ее за руку. - Что он со мной сделал? Я ведь руки на него наложу! - На кого? - Матрена испуганно отстранилась. - Ты это брось, - сказала она обеспокоенно. - Слышь, чего говорю? Я не знаю, кто там, что с тобой сделал, а Деда не трожь, слышишь? - Слышу, - сказал Серкович, успокоившись. Все в порядке, конечно, она была в его цепи, иначе зачем бы он стал тут торчать, дожидаясь неизвестно чего? Раздался гудок, словно недостающее звено, сама собою сложилась новая цепь, и с неожиданной легкостью поместилась туда Матрена со своим свертком. - Ты, Матрена, знаешь что, пойдем-ка со мной. Серкович решительно взял ее за руку и потащил к железнодорожным путям. - Куда это? - не успела она округлить свои знаменитые поволокой глаза, как сами они округлились, а за ними, и рот, и глаза машиниста локомотива на полной скорости въехавшего на станцию. А Лев Серкович поспешил дальше, прихватив зачем-то Матренин сверток. "Такой молодой, а уже смертельник," - вспомнил он слова Деда Андрея. Цепь вырисовывалась все отчетливее, и он уже ясно видел за пеленою своего отражения неизвестно в чем не языки дедовского буйства, а поправшие их недобрые глаза в бременских очках. И если бы кто-нибудь другой увидел бы тогда эти глаза, то растопырился бы удивленно и воскликнул: "Господи, да это же Кандинский!" 11 Вдова Вячеслава Гайкина, старшины второй статьи внутренних органов, рыдала и сморкалась в носовой платок. Был уже вечер и лучи солнца, падая почти горизонтально, игриво освещали, невеселое убранство больничной палаты. Милиционер лежал на спине, с шумом вдыхая и выдыхая кислород. От его больного тела во все стороны разбегались многочисленные трубочки и проводки, так что вдова опасалась к нему прикасаться и сидела в некотором отдалении. Время от времени она привставала и, не переставая всхлипывать, поправляла одеяло на койке Гайкина. За то время, что она провела возле мужа, он ничем, кроме дыхания не выдал своего присутствия, и это ее беспокоило. Когда-то, когда они еще не были женаты, Гайкин сказал ей, что, как профессионал, он чует ее за несколько километров. Тогда она ему не поверила. Врачи ничего толком не говорили, и, судя по всему, это была неправда. Они плохо скрывали свое недоумение, да и то на людях, а где они, эти люди? - разбежались все неизвестно куда. Врачи и медсестры заходили в палату Гайкина только в масках. В палату вошла медсестра со шприцем в руке и, что-то бормоча, сделала укол в капельницу, на что милиционер взбрыкнул ногами. - Что это вы ему колите? - забеспокоилась вдова. - Витамины, - ответила медсестра, подняла маску и демонстративно облизала свои красные губы. Вдова удивилась, но виду не подала: всему удивляться удивления не хватит. "Надо было мне стать путешественницей," - подумала она, перестала всхлипывать и посмотрела на экран какого-то прибора, где, беспрестанно подпрыгивая, бегала светящаяся точка с хвостиком. В этот момент Гайкин заплакал, но вместо слез у него из глаз потекла кровь. Медсестра, которая все еще оставалась в палате, что-то проверяя и чем-то шурша, даже не двинулась в его сторону. - Ну что же вы стоите?! - возмутилась вдова. - Ну, сделайте же что-нибудь! - Да, делали уже, - огрызнулась девушка. - Бесполезно, ничего не помогает, даже вытереть невозможно. Несмотря на наглый тон утверждения, вдова поверила ей и даже как-то успокоилась: на нет и суда нет. Тем временем, старшина умолк и перестал кровоточить. Почти сразу же кровь на его лице высохла, сморщилась, став грязно коричневой, и начала отваливаться большими кусками. - Ну что, видели? - съязвила сестра. Она подошла к телу, собрала куски крови и бережно завернула в тряпочку. - Всеволод Петрович страх как любит эти аномалии, - объяснила она вдове, кладя тряпочку в карман. - Это наш главврач. Одних опухолей не меньше сотни держит. Если к ним с добром, то и самые злокачественные могут доброкачественными стать. Это его слова. Золотые, - и она ушла, оставив вдову один на один со своим недоразумением. В этот момент село солнце, и в палате стало неприбрано. Вдова посмотрела на своего мужа и вдруг поймала себя на том, что смотрит на него, как на тело, на простой физический объект, словно и не было десяти лет совместной жизни, лобзаний и драк. Она удивилась своему незнанию этого человека. О чем он мечтал, чем жил, что любил, и что ненавидел - все это превратилось в тайну, которую уже поздно было разгадывать. Вдова отвернулась и стала думать о медсестре. Эта медсестра улыбалась и ухмылялась, не носила нижнего белья и, конечно, была проституткой. Но дело не в этом. Вдова сжала кулаки. Дело было в том, что она, эта медсестра, сидела сейчас на чаше весов, с неразборчивой надписью и явно перевешивала другую чашу, на которой разместился Гайкин со своей койкой и капельницей, сама вдова, ее нерожденные дети, неясные мысли и страхи, воплотившиеся в страшные ненужные и, в общем, довольно тяжелые вещи. Медсестра сидела и облизывала губы. В этот момент Гайкин заговорил. Сначала это было что-то неуловимое, какие-то едва различимые звуки. Но они становились все громче и отчетливее и, наконец, сложились в бред циклического характера. - In nomini patri et filii et spiritus sancti, Maria! Вдова покинула свои мысли и, подбежав к телу мужа (иначе она уже не мыслила) принялась тормошить его, приговаривая: - Слав, Славушка, это я, жена твоя, что ты, милый? что ты говоришь-то? - Мария, - сказал Гайкин. Не открывая глаз, он приподнял правую руку, свободную от проводов, нащупал свою супругу и, положив короткую длань ей на голову, торжественно произнес: - In nomini domini, Maria! На его безмятежном лице образовалась сардоническая улыбка. Медсестра в голове у вдовы ответила гомерическим хохотом. - Какая еще Мария, - возмутилась вдова, отмахнувшись от медсестры, и брезгливо отшвырнула безвольную руку супруга. - Сукин кобель, - выругалась она и влепила ему пощечину. Гайкин на мгновение открыл полные холодного ужаса глаза, и, вскрикнув, стал быстро повторять: - In nomini domini vade retro satanas, in nomini domini vade retro satanas! Растерянная вдова, громко и очень тоскливо разрыдалась. На шум в палату вбежали все та же медсестра и молодой мрач. Гайкин бредил не переставая. - Но, позвольте, это же латынь, - воскликнул мрач, прислушиваясь. - Больной, что, знал латынь? - обратился он к вдове. Но та лишь качала головой причитая: "Господи, за что же такое наказание? Кормилец наш..." - Успокойтесь, гражданка, - сказал мрач, нащупывая пульс у нее на шее, - у нас в ординаторской есть прекрасная кровать. Всеволод Петрович лично инициировал. С левого края только жестковата. Машенька, принеси-ка мне чего-нибудь посильнее, - приказал он медсестре и вдова перестала рыдать. - Машенька? - спросила она, роняя последние слезы. - Мария, значит, - уточнила она нарочито. В голове у нее начинало проясняться: и губы, и нижнее белье, и даже надпись на чаше. - Я вам покажу Машенька, - и она ткнула медсестру кулаком в грудь. - Да ты что, ох уела что ли, - неожиданно грубо ответила та, но тут же получила удар сумкой по голове и опрокинулась навзничь. Вдова налетела, как коршун, и принялась клевать сразу ставшее беззащитным Машенькино тело. - Только не здесь, - сказал мрач и вышел, плотно закрыв за собой дверь. 12 За несколько дней до этого в милицию на имя старшины Гайкина поступило письмо следующего содержания. Товарищ старшина, - "Не старшина, а старшина первой статьи," - подумал Гайкин, хотя был всего второй статьи, - Доводим до вашего сведения, что по такому-то адресу происходят ежедневные оргии в костюмах реакционной американской организации Ку-Клукс-Клан. Есть информация, что там происходит также притонодержательство и разврат, а также самогоноварение. Просим разобраться. Группа товарищей. "Самогоноварение, - подумал Гайкин, - вот тебе и первая статья, как в воду глядел." 13 По указанному адресу никто не отвечал. Да и сам адрес не внушал особого доверия. Дом полуразрушенный, жильцов почти не осталось, во дворе мусор, спиленные деревья. И, главное, никакого запаха, а в этом деле, всякий знает, запах решает все. Отступил Гайкин от двери, попинал рыбий хвост, скинул его в лестничный проем. Посмотрел, куда он упадет. Из окна увидел он, как по двору пронесся маленький "смехотворный" смерч. И вдруг тяжкая дубовая дверь, перед которой стоял милиционер, со скрипом отворилась, да нет, не отворилась, а растворилась, исчезла, не оставив следа, одни петли, ржавые, огромные, торчали из покрытого плесенью кирпича. Гайкин шагнул внутрь и сразу достал пистолет. Нежилое это было помещение, смрадное. Милиционер сделал несколько шагов и услышал какой-то вой. До того зловещий был этот вой с причитаниями, что Гайкин отступил. Вой утих. "Ну, дела," - подумал он. Вдруг что-то лопнуло и такие проклятья услышал милиционер, каких уж лет двести не доводилось ему слышать: "Как это двести?! - удивился он, - мне ж всего тридцать один!" Но в этот миг из стены напротив вышел, грязно ругаясь, важный старик с длинными седыми волосами. Гайкин поднял руку с пистолетом, но старик указал на него пальцем, и старшина обмяк и покосился. 14 В кармане у Гайкина иллюминаты нашли письмо следующего содержания. Товарищ старшина первой статьи, ("Почему первой? - подумали они, он же пока еще второй?") Доносим до вашего сведения, что по такому-то адресу, происходят ежедневные несанкционированные сборища, нелегальной организации розенкрейцеров сектантского толка. По имеющейся информации, в последнее время они вплотную подошли к проблеме прободения всех божественных эманаций, по учению Ямвлиха и в скором времени намерены это прободение совершить. Подобные действия с их стороны могут привести к самым плачевным последствиям, - не говоря уже о том, что сама идея прободения, с нашей точки зрения, - нонсенс, это предприятие тем более опасно, что у руля этой организации стоит известный своей беспринципностью и, кстати, давно разыскиваемый органами граф Брюс. Кроме того, эти действия производятся ими без какой бы то ни было санкции государственных властей, не говоря уже о власти духовной. Просим вас срочно разобраться и принять меры, пока еще не слишком поздно. Дед Андрей (Григорьевич) из Тарасовки Иллюминаты переглянулись и закивали головами. 15 В тайную канцелярию верховного синода еврейской христианской церкви в Москве донесение. Архангельский приход еврейской христианской церкви Секретно Куратору Подмосковскому еврейской христианской церкви Симеону Бурлацу Г-н Бурлац, Из достоверных источников нам стало ясно, что в ночь с... на... на станции Монсегюровка Ярославского направления Северо-восточной железной дороги с поезда, следовавшего из Петрозаводска в Москву, медработниками железнодорожной медслужбы был снят некто Игорь Сергеев по кличке Икич 1972 года рождения, студент Московской академии быта, пребывающий в состоянии реактивной комы. Поверхностное обследование на месте показало, что заболевание потерпевшего носит нетривиальный характер, в результате чего он был направлен в Архангельский институт головного и спинного мозгов, где мы и получили к нему доступ. Выявленные симптомы: полная остановка аналитической деятельности мозга - больной мог отвечать только на самые простые вопросы; частичная амнезия - вплоть до того что больной не помнил, где и когда родился, и не реагировал на свое имя; заторможенность всех основных процессов жизнедеятельности. Во время пребывания в институте больной сохранял неподвижность, пытался петь на провансальском (!) языке, на лице периодически появлялась неестественная спокойная улыбка. Нашими собственными специалистами был поставлен следующий диагноз: похищение основания личности, связанное с известными вам событиями. Вслед за этим были произведены пробы на астральную интенсивность а также пространственный анализ по методу доктора Горфункеля. В результате основание личности гражд. Сергеева было обнаружено в подпространстве №е"32159874521$m, которое представляет собой ординарное циклическое пространство рекреационного типа. При помощи магнетоскопа основание личности потерпевшего было визионизировано в 1166 году н.э. в виде известного трубадура Анраута де Марейля, находящегося в замке графа Раймона V Тулузского на свадьбе его дочери Аделаиды де Бурлац (!) и Роджьера II виконта Безье. В качестве трубадура гражд. Сергеев исполняет известную кансону "Тешились мысли мои...". Длина цикла подпространства равна длине кансоны. Просим обратить внимание на следующие совпадения: 1. Имя графини! 2. Время и место нынешнего пребывания личности потерпевшего; (в XII веке катарские ереси прочно укоренились в укладе Тулузского графства - не раскрывает ли это косвенным путем некоторые методы тайной доктрины розенкрейцеров?) 3. Спустя два дня тело гражд. Сергеева исчезло, и мы имеем все основания полагать, что в этом деле замешана, так называемая Даниловская Антиклерикальная группировка во главе с небезызвестным вам В.П. Трепольским. Кроме того, вызывает беспокойство тот факт, что по закону равенства графов собственно Арнаут де Марейль должен в данный момент находиться где-то на территории нашей страны. Возникают опасения, что известные вам события, имеют и более глубокие последствия. Ждем новостей, примите и проч. Настоятель прихода Лев Никельман 16 Как бы и, не потеряв сознания, вдова Гайкина обрела его в новом месте. Она сидела на кровати прямо перед портретом нехорошего человека с бородой Толстого. "Левый край жестковат, а так, чудесная мебель," - подумала вдова. Сбоку полулежал в глубоком кресле толстый человек в бременских очках. Он все время гримасничал (вдова подглядывала потихоньку, сквозь пальцы) и поправлял очки. "Подлокотники совсем истрепались," - пришло на ум Гайкиной, но в этот момент с другого боку раздалась песня дурака, и вдова похолодела: когда ее дедушка сошел с ума, лицо его сделалось таким страшным, что она, маленькая девочка, не могла без плача на него смотреть, а смотрела также - сквозь пальцы. Бабушка часто навещала дедушку в сумасшедшем доме, и внучка привыкла к лицу, а точнее, открыла для себя, что у всех сумасшедших лица одинаковы, и что самое главное - одинаков голос, и даже слова, некрасивые и непонятные, одни и те же. Позже, в школе, на уроке обществоведения, ей объяснили, что это называется индукцией, и что так и происходит всякое познание, а еще позже, когда всякое познание перестало волновать вдову, она иногда думала, о том, что язык не признак национальности, но скорее признак умственного сословия. Муж ее называл эти глупости шовинизмом и, конечно, не баловал. И вот словно дедушка приподнялся и высосался из липкого ила со дна озера памяти вместе с песней на непонятном и некрасивом языке. Слева сидел на стуле спокойный молодой человек, положив руки на колени, и, улыбаясь, пел, качая вихрастой головой. - Вы, конечно, его не знаете? - спросил толстый мужчина в очках, заметив, что вдова выползла из-за пальцев. - Нет, - ответила она. - А муж? - И муж. - Откуда вы знаете? - Я все знаю, - решительно ответила Гайкина. Покинув убежище, она осмелела настолько, что позволила себе снять очки с незнакомца и стала с ними играть. - Все ясно, - продолжал он. - А ведь я вам добра желаю. И вам, и мужу. Мне просто надо знать, где..., понимаете? - Нет, - ответила вдова, кладя очки себе в карман. - Дочкам отнесу. - Каким еще дочкам?! - строго спросил Всеволод Петрович, а это был, конечно, он, и размахнулся своим ослепительным трепаном в форме среднего пальца правой руки, да что-то такое разглядел сквозь кожу и кости, плюнул и, почесав под мышкой, вышел вон. - Что один, что другая, - сказал он уходя. Вдова заплакала: "Зачем человеку два языка? - плакала она, - а очки пригодятся на палубе." Руки она сложила на коленях. 17 У Всеволода Петровича Трепольского, врача-психиатра по профессии лет десять назад умерла жена. Но не просто умерла, а сначала ушла. А прежде чем уйти оскорбила своего мужа, назвав его "тупым и бесчувственным материалистом, бездарным докторишкой, лишенным воображения, а, значит, и будущего." Ушла она от него смертельно больной, чего Всеволод Петрович не знал. Ушла к какому-то не то попу, не то учителю средней школы, который и бросил-то ее через день. Ушла и не вернулась. Хотя и могла бы. Умерла одна, и даже видеть его не захотела. Всеволод Петрович был человек спокойный и горевать, конечно, не стал. Хотя в силу спокойствия, и был удивлен чрезмерным, на его взгляд, надрывом и поспешностью случившегося, сказалась и обида: жена знала, как его достать. И вот, очевидно, все это, поскольку другому и быть нечему, - одним словом - случилось с ним. Стал Всеволод Петрович вроде как ясновидящий. Открылось Всеволоду Петровичу то, что раньше было от него скрыто тканями материальными и иными, словно насквозь стал он видеть людей, и не только видеть, но и управлять. И первым делом совершенно ясно увидел он, какое дерьмо представляет собой человеческий материал (поначалу даже прикасаться к людям стал бояться, хотя впоследствии пообвык и ничего). Все началось Первого апреля, когда коллеги выкрасили спину действительно незначительного человека мелом. И пробудился Всеволод Петрович, и стал значительным. "Да ты что Сеня! - говорили врачи, - это же шутка, первое апреля - никому не верю!" Но он лишь улыбался, будто только что заметил брахманские отличия у себя на лбу. Что такое это первое апреля? - обыкновенный грубый эффемизм, попытка в виде шутки реализовать первейшую потребность человека - сделать гадость ближнему. Но, кроме того, что человеку свойственно делать гадости, он настолько глуп и ничтожен, что даже сам себе не делает добра. Живет от простого к легкому, и потому весьма охотно дискутирует на проблемы добра и зла. Вот к чему, к примеру, человеку театр? Чтобы убежать от жизни. А к чему ему кино? Чтобы не ходить в театр. А зачем телевидение? Чтобы не ходить в кино. Становилось яснее и яснее. Человек идет путем саморазрушения, причем делает это немотивировано: кто же мотивировано сам себя будет разрушать? - да кто угодно только не человек! И первое апреля и телевидение суть одного поля ягоды. "Тогда что же есть мое ясновидение?" - думал Всеволод Петрович, - "Зачем оно мне? Чтобы бороться со всем тем, что мне открылось." И он начал бороться - все-таки - врач, и клятва Гиппократа еще не снята. Всеволод Петрович изменил свою Фамилию с Троепольского на Трепольского, и хотя выглядело нелепо, но одним нулем стало меньше. А с тех самых пор как он вступил на исправительную борьбу, Всеволод Петрович ощутил негативную роль нуля, как центра вселенной, и поскольку ничего не мог с этим поделать вне себя решил поделать хотя бы в себе. (Он хотел было и со второй "о" что-нибудь предпринять, но натолкнулся на непредвиденные трудности: совсем без "о" фамилия не вырисовывалась - Трепльский - куда это годится, а ведь он врач; менять же "о" на любую из известных гласных выходило и вовсе смешно, так что второй "ноль" пришлось оставить). Также он разлюбил замещение как явление и постепенно уволил всех своих заместителей. В меру сил он проработал год, и вскоре заметил, что упустил немаловажную деталь. Рассуждая о причинах своего ясновидения и, как ему казалось, найдя их, он представлял себе неодушевленные явления, говоря в лучшем случае "так надо" или "так надо для того, чтобы...", но вот кому? - он забыл спросить. Допустим, ему самому, - но не мог же он сам, не сознавая того и без видимых причин изменить свою судьбу столь разумным и, главное сверхъестественным образом! "Жена?" - справедливо подумал Всеволод Петрович, и вспомнил о ней первый раз за три года. "Нет не жена," - подумал он. "Значит провидение?.., но какое провидение, и что это такое? Судьба? - смешно. Случай? - ха, ха! Разумно, мотивировано, - значит - одушевленный бог!" И вот здесь Всеволод Петрович взбунтовался. Больше всего на свете после нуля и замещения его сокрушала немотивированность бытия, но он мирился с этим, поскольку природа лишена разума, и есть только закон больших чисел, а тут на лицо выходит одушевленный разумный бог! Бог, который решает, что кому делать и каковы будут последствия. Это ли не свинство? Это ли не хамство? Значит люди и весь мир такие только потому, что кому-то так захотелось! (потому что не может же провидение определить судьбу Всеволода Петровича, а остальных оставить на произвол!) Всеволоду Петровичу показалось, что его обманули, что с ним обошлись крайне скверно и несправедливо (не станешь же требовать справедливости от генератора случайных чисел, а тут - на тебе - БОГ!), что он выполняет работу за всех, так сказать, тянет лямку один! Дальше - лучше. А что если немотивированность это единственная возможность человека вырваться из лап божьих, из непрерывности необходимых действий и необходимых последствий? А что если немотивированность и есть карта человека, его суть - ведь не совершает же животное немотивированных действий? А что если вместо того чтобы с нею бороться или, по крайней мере, возмущаться, лучше бы!.. Всеволод Петрович с горяча чуть не объявил богу войну. Но, разумно осознав себя человеком, решил, объявить войну всякой церковной и сектантской организации - просто так, немотивированно! - и по названию больницы, где работал главным врачом без заместителей, провозгласил создание Даниловской Антиклерикальной группировки. Однако же говорили злые языки, что все-таки жена виновата, даром, что к попу ушла. 18 Лев Серкович шел по цепочке, как плохой канатоходец по тонкой проволоке, ибо хороший канатоходец, не позволяет себе выходить на арену пьяным. Шел он туда, да не совсем туда. То и дело останавливался и брался рукой за сердце. Сознание было в абсолютном тумане, и лишь по этому туману и можно было сказать, где оно находится в данный момент. Помимо сознания, и помимо тумана, торчала, скособочившись, хижина деда Андрея, и вела к ней прямая без труда дорога. Но то ли оттого что туман время от времени наползал мокрой мутью на эту дорогу, то ли от того что и вправду болело у Льва Серковича сердце, он все время сбивался с пути. Милиционер, который встал перед ним в самый отчаянный момент, носил двойную окраску беды и спасения: кто, как не милиционер подскажет ему дорогу? но и кто, как не милиционер обязан остановить его, сжимающего в кармане брюк острый финский нож? Лев Серкович протянул ему чудом сохранившийся размусоленный сверток. Но этот хорошо знал свое дело и сразу полез в карман. Лев Серкович оттолкнул его и побежал, ломая кустарник. Сверток он уронил. Милиционер без слов побежал за ним. Перед Серковичем сквозь кусты выросла серая гладкая стена, и, развернувшись на сто семьдесят шесть градусов, он выставил перед собой единорог ножа. Вытянув вперед обе руки, милиционер неотвратимо приближался. - Отдай, - сказал он, грузно навалившись на Серковича и крутя ему руки, но тот не сдавался. Кряхтя и кусаясь, противники стояли возле стены. "А где же удостоверение?" - спрашивал себя Лев Серкович и продолжал яростно сопротивляться. "Неужели враг?" Глаза их встретились, и, вскрикнув, Серкович выпустил из рук свое оружие. Милиционер подобрал его и, не сказав ни слова, ушел. Только погоны остались в руках Серковича. Он приложил их к вискам и побежал вслед похитителю. 19 Не помня, как, Паша и Миша очутились на Красной Площади. Стемнело, и повсюду горели огни. Шатался народ, и было довольно шумно. Товарищи дошли до лобного места. - Передвинули, - сказал Миша. - Что? - спросил Паша. - Лобное место передвинули. - Лобное?! - удивился Паша. - На восемь метров, - подтвердил Миша. - А фундамент? - А фундамент-то зачем передвигать! Где стоял там и стоит. Миша указал рукой на направо. - Гляди... На том месте, куда он показывал, стоял небольшого роста человек. Одет он был необычно. Туфли с длинными носами. Обтекаемые штаны, плащ и неизвестный музыкальный инструмент на плече. Кроме того, рот его был широко открыт, и, время от времени, он клал на себя левосторонние католические кресты. Друзья двинулись к нему. - Ты чего артист? - спросил Паша. - Канатоходец? - спросил Миша. Незнакомец медленно встал на колени. - Бомж? - Выпить хочешь? Не вставая с колен, незнакомец заговорил на вульгарной латыни. - Чего это он? - спросил Паша, и добавил: - Где же этот подонок Икич? - Молится. - Кто? Перед тем как выпить, друзья огляделись и обнаружили, что, несмотря на непоздний час Красная Площадь абсолютно пуста. 20 Около одиннадцати вечера, когда все в больнице успокоились, дверь палаты №226 приоткрылась, и из нее вышел милиционер Гайкин, собственной персоной. Без труда миновав все посты (Только: "О-О! Спирт повезли," - причмокивая, подумал ординатор Петров, когда старшина бесшумно прошел мимо ординаторской) он вышел из больницы и прямо в пижаме, сложив ладони домиком, спокойно пошел в некотором направлении. В тот вечер те, кому посчастливилось, встречали в малоизвестных переулках города удивительного прохожего, со спокойной улыбкой на лице. Посчастливилось, ибо те, кто встречал его на своем пути, забывали все тревоги и заботы, оставляли дурные мысли и ощущали прилив сил. Те же из них, кто был болен, чудесным образом исцелялись и пожилые становились моложе. Всяк уступал ему путь и потом долго смотрел ему вслед. 21 - Как ты думаешь, чего это он? - спросил Паша, выпив. - Боится, - предположил Миша и сунул бутылку все еще стоящему на коленях музыканту. - Пей, Маркабрюн. В этот момент чья-то жилистая рука мягко легла ему на плечо. Рядом стоял и улыбался тихой улыбкой мужчина в больничной пижаме. - Еще один, - сказал Паша. - Ну и день сегодня. Тебя как зовут? Из-за крыши Гума выплыла беззубая луна и, несмотря на то, что до двенадцати оставалось минут десять, куранты начали бить. В тот момент никто не заметил, что били они совсем не то, что было принято, а какую-то забытую мелодию, то ли Аллилуйя Генделя то ли Боже, царя храни Прокофьева. Никто не заметил этого потому что, опять что-то случилось с окружающими предметами, как будто они отошли на задний план, воздух стал липким и местами потрескался, Миша снова взялся за сердце: "Сердце ведь не камень," - успел подумать он, прежде чем землю потряс беззвучный гром, и странного вида музыкант, бормоча на вульгарной латыни, исчез, словно его и не было. - Распиваем! Ваши документы! - раздалось вширь. Задний план вернулся на место, а над друзьями нависло неприятное одутловатое лицо человека в пижаме. На голове у него была милицейская фуражка. 22 Донесение студента Московской Академии Быта Павла Морозова на тему "Страх и трепет." Доношу, что в данный момент пытаюсь вызвать в себе страх и трепет перед богом, но не могу достичь желаемого результата. В моих попытках я поставлен перед тем фактом, что персонифицированные объекты редко вызывают и страх и трепет одновременно. Прошу понять меня правильно. В связи с чем привожу следующие факты. Единственное, что вызывает во мне трепет и страх - это смерть. Полагаю, впрочем, что страх и трепет не могут быть вызваны простым актом перехода от сомнительного бытия к неопределенному небытию, следовательно, смерть - мой идол! Однако смерть - всего-навсего следствие моей жизни, и как несомненное явление будущего не может быть непредсказуемой, что означает отсутствие у нее необходимых предпосылок трансцендентальности. Единственное, чем она бесспорно обладает - неожиданность. Не в этом ли ее основная причина, т.е. причина ее значительности и в какой-то мере божественности? Из этого я умозаключаю, что основной страх человека, его бог и судья - это неожиданность. "Судить буду каждого, в чем застану." С наилучшими пожеланиями, Павел Морозов 23 Донесение студента Московской Академии Быта Михаила Фишера на тему "Относительность Универсалий" Доношу, что в последнее время участились случаи вмешательства науки: физики, химии, биологии, психологии и проч. в суверенные дела философии. Эти вмешательства привели к тому, что в основу познания вновь возлагается очевидность, в связи с чем основные категории, такие как время, космос, бытие, мышление, жизнь, личность и прочие потеряли свою достоверность и стали относительными, вследствие чего больше не могут выполнять свои прямые функции. Все это привело к тому, что философия приобретает черты математики, в ее Эвклидовской форме, где основным условием является договор о существовании определенных постулатов. Совершенно ясно, что в этом виде философия уподобляется клубу и может служить лишь определенного рода развлечением и ничем иным. С другой стороны, попытки создания бездогмативной философии обречены на провал, так как эта наука не может строиться на относительных и недостоверных категориях, что заложено в ней самой. В связи с этим прошу считать мои предыдущие наблюдения и донесения не имеющими силы и последствий. Михаил Фишер 24 Донесение психиатра В.С. Трепольского на тему "О правилах" Доношу, что, тщательно изучив исторические и прочие свидетельства, я открыл и неопровержимо доказал следующее: существующие в социальном обществе правила, служат не поддержанию порядка в нем и таким образом выживанию человека как вида, но единственно ЭФФЕКТИВНОСТИ ОБМАНА, ибо любой личный прогресс в обществе возможен лишь при условии нарушения правил индивидом. А сам факт честности индивида - всегда жалкое оправдание в неудаче. В подтверждение скажу также, что правила разнятся от народа к народу, обман же всегда одинаков. Таким образом, прошу считать все правила, включая юридические законы, мораль и принцип социальной справедливости - засиранием мозгов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Психиатр В.П. Трепольский 25 - Упустили, запустили и потеряли, - задумчиво произнес Всеволод Петрович, отрываясь от опухоли. В окне забрезжило. В дверь кабинета постучали. - Анализы, - сказала медсестра и поставила поднос на стол. - Что у вас в кармане? - Трепольскиий поднял тяжелые веки. - Это... вам просили передать, - медсестра замялась и неловко сунула в руки врача пару измятых милицейских погон. Всеволод Петрович, не глядя, швырнул их в корзину. - Почему меня так и тянет сказать, что чутье - это неосознанный опыт? - спросил он сам себя. - Раздевайтесь. 26 Донесение Арнаута де Марейля волею божией трубадура Побывал в Москве. Город большой, но холодный. Правят в нем язычники и еретики. Торгуют медом, солью да огненной водой. Ничего более не имеют. Стратегического интереса не представляет. Нижайше прошу больше меня в эту страну не посылать. Арнаут де Марейль 27 Рацпредложение доктора Горфункеля Так как общеизвестно, что страдание духовно возвышает, предлагаю в самые короткие сроки создать сеть современных концлагерей для обеспечения всех желающих духовного возвышения необходимым объемом страдания. Доктор Горфункель 28 Дрожа от холода и усталости, Лев Серкович подъезжал к Москве. "Следующая - Ярославский," - объявил машинист. "Ну, вот и приехали," - подумал Серкович и поплотнее закутался в рукава своего летнего пальто. Мгновенно на него налетел сон, и он в четвертый раз проспал свою конечную остановку. В четвертый раз он проснулся на слове "Тарасовка" и, не помня себя, спросил: "Что это за Кострома? - и сам себе ответил: Это все от сыра. А все-таки, как не крути, а день рождения - только раз в жизни," - и вновь погрузился в сон. Ему снилось, как вместе со сквозняком и каким мусором в окно влетел маленький ангел без рук. Сложив крылья, он важно прошел по соседней скамье, затем склонил голову вбок, будто что-то высматривая, и прыгнул Серковичу на колени, оказавшись легким, как пух. Зубами выдернул у него из рук мятые и грязные милицейские погоны и тут же улетел прочь. 29 Нечего и говорить, что с этого момента все стало на свои места. Не стало только Деда Андрея да пресловутой Матрены. Да пистолет милиционера Гайкина куда-то запропастился так, что его не нашли, как не искали. Ходили даже по адресу, указанному им самим, но и адреса такого не нашли, потому что по адресу этому давно уже бежит Садовое Кольцо. Так что поставили Гайкину на вид, но как лицо пострадавшее трогать не стали. А Икич нашелся.