Консуммация Шекспира

Примечания

Повесть “Если Пушкин - Солнце русской поэзии, то Шекспир - Солнце английской поэзии.”1 И.П. Двубортный “Мое скромное мнение таково: Шекспир не устарел, но Шекспир староват.” Кнут Гамсун “О духовной жизни современной Америки” Сменяя тишину веселым звоном пира, Проходишь ты, смеясь, средь перьев и мечей, Средь скорбно-умных лиц и блещущих речей Шута Веласкеса и дурака Шекспира... Максимилиан Волошин Высокий пожилой человек в фетровой шляпе посмотрел на часы и недовольно поморщился: регистрация должна была начаться полчаса назад. Неожиданно, в бестолковой, как броуновская машина, толпе он выделил молоденькую девушку, по всему судя, весьма озабоченную и двигающуюся в его сторону. Именно тот факт, что она шла прямо на него, не отклоняясь ни вправо, ни влево и лишь увеличиваясь в размерах, в знак приближения, и заставил пожилого в шляпе обратить на нее внимание. Быстро поняв это, он отвернулся и посмотрел на табло вылетов и регистраций, но не найдя там ничего утешающего, уткнулся носом в только что купленную Morning Star - надо было хоть немного оживить свой английский - но, в результате: - Ах, простите, вы ведь ждете самолет на Лондон? - раздалось у него за спиной. - Yes, I do, - чуть было не ответил он, резко оборачиваясь и отступая перед напором той, что так ненадолго увлекла его своим равнодействием посреди всеобщей беготни. - Да, на Лондон, - подтвердил он, - я лечу на конференцию по Шекспиру... - Какое счастье! - воскликнула девушка. - Понимаете, мне нужно срочно отправить письмо в Великобританию, а вы сами знаете, какая у нас почта, а вам даже не придется передавать лично, а только бросить в почтовый ящик, вот вам 17 пенсов на марку... - Какие еще пенсы? - излишне возмутился старик. - Я готов и так... Меня ничуть не затруднит... - и он взял протянутое письмо, и сунул его во внутренний карман. - Адрес на конверте. - Сказала девушка. - Я вам очень благодарна. Ее улыбка озарила зал ожидания, но в этот момент объявили регистрацию, и, вежливо откланявшись, вылетающий отправился к барьеру. За несколько шагов до таможенной тумбы он достал письмо и, торопливо изорвав его в мелкие клочья, выбросил в плевательницу, потер руки и, припомнив из латыни Manus manum lavat, положил раскрытый паспорт перед дознавателем. * * * Иван Петрович Двубортный около тридцати лет проработал на кафедре английской литературы Московского Государственного университета. То, что он является ведущим шекспироведом не только Советского Союза, но и всего мира признавали многие крупнейшие специалисты в этой области, а друзья ученого даже шутили, что если бы Шекспир был жив, то Иван Петрович без труда получил бы признание и от него. Впрочем, сам Иван Петрович, хорошо зная вздорный характер великого поэта и драматурга, не надеялся ни на какое признание с его стороны и только посмеивался над своими друзьями. Не надеялся он ни какое признание еще и потому, что уже давно достиг той точки в жизни и в работе, когда больше не испытывают желания ни в каком признании. Свое профессиональное тщеславие он удовлетворил еще в сорокалетнем возрасте, когда стал академиком, материальное - задолго до этого, когда женился на дочери генерала полковника; семейное счастье постигло Ивана Петровича, когда родился первенец Николенька, духовный же вектор академика не входил в его систему координат. Так что в течение последних 20 лет он испытывал лишь одну потребность: обучать и воспитывать, передавать свои знания молодому еще не пресытившемуся, наполовину пустому поколению. Иван Петрович вел скромную жизнь великого ученого. Несмотря на свои небольшие материальные потребности, он был устроен неплохо по сю сторону, и, как истинный человек науки, не мысля потустороннее, иначе, как в форме кладбища, знал, что и в этом потустороннем у него, мирового светила, все будет хорошо. О боге Иван Петрович не думал. Не было времени, да и не хотелось лукавить. Живя в Советской России, академик в силу специфики своего предмета избежал серьезного влияния идеологии, и, тем не менее, был лояльным гражданином и никогда не касался ни большой, ни малой политики. Он часто бывал за границей и получал множество заманчивых предложений, в том числе, и от крупнейших западных университетов, но, будучи человеком нерешительным, ни разу не ответил на них ни согласием, ни отказом. Одни считали его человеком крайней мудрости, другие - чрезмерной глупости, но никто не отклонял ему в таланте великого исследователя, каковым он, несомненно, обладал. * * * Утром 21-го марта 1982 года Иван Петрович, отправляясь на работу в университет, вытащил из почтового ящика конверт с иностранными штемпелями и, вскрыв его, обнаружил в нем официальное приглашение принять участие в конференции по проблемам творчества У. Шекспира в Великобритании, чему он нисколько не удивился - на подобных конференциях он бывал довольно часто. Придя на работу, ученый узнал, что все его сотрудники и руководство уже были в курсе, так как приглашающие - Всемирное Общество Шекспира - не поленились направить копию приглашения на кафедру Ивана Петровича, дабы упростить ему возможные хлопоты, связанные с оформлением дорожно-транспортных документов, тем более что началом стояло первое апреля, т.е. сроки явно были маловаты. В связи с предыдущим, Иван Петрович ни разу не дал повода соответствующим органам, для соответствующих подозрений, а потому быстро и без труда получил как выездную, так и въездную визы и необходимые средства из расчета 50 ам. долларов/сутки. Авиабилет и проживание в гостинице взялось оплатить шекспировское общество. Правда, некоторое недоумение различных ведомств вызвал тот факт, что в приглашении не было указано темы конференции, как не был приложен и проект расписания. Не совсем ясна была и функция самого академика Двубортного - если от него ожидали доклада, то почему в письме не содержалось просьб, если нет, зачем он им понадобился? - но недоумения были вскоре закрыты перед авторитетом ученого, а вопросы задавал себе скорее сам Иван Петрович, так что все обошлось. Днем 31-го марта самолетом авиакомпании Бритиш Эйруэйз Иван Петрович Двубортный прибыл в Хитроу. Не став задерживаться в Лондоне, он взял билет экономического класса в вагоне для некурящих до станции Страдфорд на Эвоне и через полтора часа после отправления с вокзала Чарринг Кросс, т.е. к 18.00 того же дня, был уже на месте. Это был первый визит академика на родину великого поэта, и сердце Ивана Петровича затрепетало, когда он ступил на территорию легендарного города. Его номер был забронирован в отеле “Глобус”, что несколько покоробило академика, и он поначалу решил было предпринять кое-какие действия на этот счет, но понял, что никому не сможет объяснить, что же все-таки его не устраивает в названии, и все осталось, как есть. Бросив вещи и наскоро перекусив в ресторане на первом этаже, Иван Петрович пошел прогуляться по вечернему столь знакомому и столь незнакомому городу. Улицы были полупусты и, в силу этого, обращая внимание почти на каждого из отдельных прохожих, неторопливо шагающих в разные стороны, академик с удивлением отметил, что практически в каждом узнает тот или иной персонаж бессмертных шекспировских комедий, трагедий или исторических хроник. Приписав это волнению, охватившему его в ответ на осуществление давнишней мечты, Иван Петрович посмеялся над собой и не стал препятствовать незатейливой игре своего воображения. “Вот это явный Ричард Третий, - думал ученый, глядя на хромого старичка с неправильными, но, как говорят, волевыми чертами лица. - Ну, а это, должно быть, король Лир, - поддразнивал он сам себя, следя за слепым, преходящим улицу на красный свет. - А вон та, вероятно, Офелия, - внутренне хохотал Иван Петрович над лунообразной сомнамбулической особой.” Но внезапно его уколола в сердце, одна скользкая деталь: наблюдаемое им сходство заключалось не столько в физических чертах, сколько в костюмах. Иван Петрович остановился и хорошенько протер глаза, но наваждение не проходило. Напротив, картина становилась все ярче и абсурднее. Откуда ни возьмись, появились Ромео и Джульетта, не стесняющиеся скандалить у всех на виду, затем Гамлет с устрашающим кубком в руках, черный Отелло, отхаркивающий в кружевной платок, два веронца, эльфы и прочие твари афинских лесов и, в довершение, грянула музыка, и бесчисленные могильщики пустились в пляс с грохочущими легионерами. “И взгремели на падшем доспехи,” - вспомнил Иван Петрович из Илиады, побледнел и расстроился. Он предчувствовал отель и хороший отдых, но вдруг увидел на стене одного из домов огромную афишу, приглашающую всех желающих на городскую площадь на костюмированный бал имени Шекспира. “М-мм-да,” - подумал Иван Петрович и не стал вдаваться в подробности. Молча постояв минут пять возле афиши, он спохватился и, не отдавая себе отчета, двинулся в указанную сторону вместе со всеми. Через двести шагов ученый влип в основательный людской поток, а еще через двести шагов поток подкатился к старым городским воротам. Перед ними стояли средневековые гвардейцы и беззаботно взимали с проходящих. Академик попытался проскользнуть с группой каких-то шумных туристов, но был грубо выдернут и поставлен перед фактом. Неудовлетворенно пошарив по карманам, Иван Петрович обнаружил, что не имеет при себе бумажника (по забывчивости оставил в номере), но вместо того, чтобы объясниться или просто уйти, он неожиданно для себя вспылил и начал громко жаловаться на то, что у него только что вытащили кошелек, что это безобразие и позор для города, что он советский академик и что подобное бросает тень не только на торжество, но и на его виновника. Гвардеец бесстрастно выслушал стенания Ивана Петровича. “Bad Breath”, - сказал он, поморщившись, и повернулся к академику спиной. Подавив слезы и предчувствуя нехорошее, ученый спешно вошел в ворота и вышел на площадь. А там уже бушевала толпа. Из громко говорит елей доносилась музыка, изредка прерываемая объявлениями организационного характера, неизменно встречаемыми публикой, криком и свистом. Посреди площади, освещенная ярким светом, стояла огромная трибуна, на которой высилась чудовищных размеров гильотина. “The navel of the world”, - не без акцентированной насмешки сказал академик и был принят в объятия толпы с полной потерей контроля над перемещением. Его долго бросало в разные стороны, но, наконец, описав трибуну в две окружности, толпа вошла в определенное равновесие сил, которое предшествовало появлению оратора. Оратор был одет в костюм Пьеро ("Где я мог его видеть?" - подумал академик). Он медленно взобрался на свой пьедесталь и, вскинув руки, поздравил собравшихся с днем рождения великого земляка. Его речь была краткой, но вызвала небывалый энтузиазм. (По крайней мере, так показалось Ивану Петровичу: его сдавило так хитро, что он не мог шевельнуть даже пальцами ног). Кратко поздравив присутствующих, Пьеро дал понять, что сейчас предстоит самое главное и по его знаку на эшафот выбежали шестеро английских молодцов таща бумажного Шекспира. Не слишком торжественно его пристроили на гильотину. Оратор открыл черный зонт, достал скомканный лист бумаги и погрузился в выразительное чтение знаменитого монолога Марка Антония: "Yet Brutus is an honorable man" Это выглядело, как приговор, который вскоре и был приведен в исполнение: лезвие охнуло и голова покатилась в толпу. Толпа разволновалась и все, кто только мог, двинулись вперед. У академика потемнело в глазах, а когда вновь появился свет, он сидел на земле. В руках его была неопрятная шекспировская голова. Вокруг не было ни души. * * * В полдень Ивана Петровича разбудил коридорный и сообщил, что академика ждет машина. Не привыкший опаздывать ученый в спешке оделся, побрился и прямо с клочками газеты на неизбежных порезах спустился вниз. Водитель, молчаливый индус с замашками англичанина, закрыл за академиком дверь традиционного роллс-ройса и, растворившись в передней части кабины, без лишних слов покатил его за город. На заднем сидении автомобиля лежал конверт адресованный академику Двубортному. Вскрыв его, Иван Петрович обнаружил повестку дня и записку от наиболее вероятного устроителя конференции, своего друга и учителя доктора Генри Джеймса. Повестка дня выглядела так: 1. Шекспир. Вор или джентльмен? Докладчик Переборт. 2. Шекспир и юмор в коротких штанишках. Докладчик Бергсон. 3. Проблемы материнства и детства в трагедии У. Шекспира Отелло. Докладчик Миссиз Чартер. 4. Сонеты Шекспира как одна из форм половой жизни. Докладчик Паскалини. 5. Шекспир и современная гистология. Докладчик Даррелл. 6. Консуммация Шекспира. Докладчик Двубортный. Иван Петрович погрузился в привычное уже недоумение и лишь спустя четырнадцать с половиной минут приступил к записке. "Дорогой друг, - писал Генри Джеймс, - надеюсь, что Вы уже все поняли или, по крайней мере, начинаете понимать. Если нет, убедительно прошу Вас найти меня до конференции. Искренне Ваш, Г. Джеймс." В голову академика полезла всякая чушь, например жена, которая посвятила его в тайны женского календаря, после чего Иван Петрович стал замечать, явную цикличность их отношений, или, например, недавно прочитанная книга двух молодых венгерских авторов о сущности времени, где они вслед за Эйнштейном разоблачают его абсолют, но уже окончательно, и утверждают о календарях присущих каждому индивиду. Потом появился красный день календаря, и академик вспомнил странное выражение “до греческих календ”. “Черт, не помню, что значит эта калена: начало месяца или конец?” - подумал он, но не придал своим мыслям значения. “Надо первым делом найти Генри,” - спохватился Иван Петрович, и над его сумерками забрезжил рассвет; вскоре автомобиль остановился и водитель открыл ему дверь. Местом проведения конференции оказался ресторан Астерикс ("гуси Рим спасли," - подумал Иван Петрович), расположенный в парке того же названия. Выйдя из автомобиля, академик немедленно направился на поиски автора записки. На ходу он беспардонно расталкивал уже прибывших шекспирологов, в изобилии разгуливающих на лужайке, и, вообще, проявлял недюжинное раздражение. Не зависимо от себя он даже намеренно шел в людскую гущу и толкал, толкал! Высоко подняв левую руку, он, как огонь пещерного человека и одновременно, как неизъяснимую мерзость, нес повестку дня конференции. Однако же вспомнив, зачем он, собственно здесь, академик, наконец, справился о Мистере Джеймсе у метрдотеля, выдававшего себя золотой отравой очков. Тот чопорно указал на отдельную беседку в стиле поздней античности и недобро улыбнулся. Генри Джеймс сидел один, погруженный в свои помыслы и даже не отреагировал на шлепнувшуюся на стол шляпу, гневно брошенную Иваном Петровичем вслед за повесткой. - Генри, я хотел бы знать, в чем дело? - бросил он и уселся напротив. - Скажи мне, Иван, - произнес Генри Джеймс, не приходя в сознание, - что ты знаешь о Шекспире? Это было уже издевательством, и не исходи оно от самого Гэ.Джэ., как его любовно называли ученики, академик не преминул бы возразить обидчику. - Не так уж и мало, - сказал он, нахохлившись, как умеют только старики. - Как это печально, - промолвил Генри Джеймс чуть теплым голосом. - Что? - Ведь мы уже старики, Иван, даже ты старик, хотя я и старше. - Так что же с того? - возразил академик. - А то, что нет ничего печальнее, чем старики, не достигшие мудрости. - О чем это ты? Нет повести печальнее на свете, чем повесть о... - Ты говоришь, что знаешь не мало, Иван, а хочешь ли ты узнать еще больше, несравнимо больше того, что уже знаешь? - Не понимаю, - не понял Иван Петрович. - Подумай над этим. У тебя еще есть время, - сказал Генри Джеймс и улыбнулся прощальной улыбкой. - Да, кстати, где ты остановился? - В "Глобусе". - Ты не позволишь мне сегодня переночевать у тебя? - Переночевать? - Ивана Петровича передернуло. Генри Джеймсу негде ночевать? Но может у него есть на то веские причины! Конечно, есть! В голове всплыли интимные детали туалета: грязные трусы и носки, оставленные им на кровати. "А как пахнет от НЕГО, - подумал ученый. - Господи, откуда у меня такие ничтожные мысли?" - Конечно Генри, - сказал он, но того уже и след простыл. Мысли академика смешались и нагромоздились. Там, где он рассчитывал найти, наконец, объяснения, его ожидала трясина еще более фантастических загадок. В раздражении Иван Петрович даже ударил кулаком по столу, но, твердо решив разобраться, отправился к помещению ресторана. Там был накрыт шведский стол, где многочисленные господа ученые утоляли голод и непринужденно беседовали. Академик шел к цели решительно, как бином Ньютона под опытными руками профессора, но, подойдя к ней, вдруг раскис, сломался и безвольно стал столбом. Сначала его донимала печаль о том, что он не знает с чего начать, потом он неожиданно открыл, что не знает чего начать, затем ему в голову пришла странная мысль, что он вообще ничего не знает и ни на что не способен. Вихри, вихри кружились вокруг. "Домой. Если сразу, то успею", - сказал он себе, но в этот момент кто-то тронул его за плечо. Неприятного вида человек лет сорока смотрел на Ивана Петровича пытливым взглядом. - Переборт Юрий Юрьевич, - сказал он, но не подал руки (в одной он держал бокал, а другою что-то в нем размешивал). - Доктор Тайных наук. - И все тайное станет явным, - заявил академик не то, утвердительно не то вопросительно. -Удивлен, удивлен, - сказал Переборт и погрозил Ивану Петровичу бокалом. Академик нахмурился над фамилией собеседника. - Если это шутка, - тяжело заявил он, - то она весьма сомнительных достоинств. - Сомнение и есть мышление... - Впрочем, я не требую от вас извинений, так как не имею чести вас знать. - Бесчестия, милейший. - Что? - Комариная смесь. - Да что ж это такое!? - прошипел Иван Петрович, но в этот миг ударил колокол, одна из стен помещения поднялась, оставив после себя сцену, погас свет, и в полумраке все бросились занимать места. К Ивану Петровичу подошел метрдотель и молча указал на место, куда ученый немедленно сел. Прожекторы осветили сцену, но туда долго никто не выходил. Собравшиеся пустились в нетерпение: сначала были беседы, потом насвистывания и негромкий плач. В конце концов, из темноты прилетел сочный томат и с неприличным шлепком разбился о глубину сцены. Конечно, такое поведение было немыслимо, как и сама идея провести подобный симпозиум в таком месте. Иван Петрович сидел, нахмурившись, постукивая пальцами по площадке стола. Спустя пятнадцать минут появился ведущий. Он был явно нетрезв и изрядно помят. На воротнике его белой рубахи виднелись следы ярко-красной помады. - Господа, - вальяжно начал он, - заглянем в свои души и помоемся. - Тут он заржал (именно) в микрофон. Раздались очаговые аплодисменты. - Это шутка, господа, - продолжил он. - Впрочем, как представитель этого заведения, едва ли смогу сообщить вам что-либо интересное, однако организация превыше всего - я вообще признаю только порядок и не просто порядок а... я увлекся, господа. Да-с, вчера я увлекся такой женщиной! Вдова педераста Григорьева, и такая змея, надобно сказать! Ну, прямо подколодная! Тварюга! - зал притих вместе с ведущим. Он явно выпал из обращения, но довольно быстро спохватился: - На чем я кончил? Ах да, должен довести до вашего сведения следующие замечания, - он достал из кармана бумажку и прочитал: Во время выступления господ ученых запрещается икать и бриться, для этого существует ванная комната, находящаяся на первом этаже. Для желающих почесаться всегда открыт чесальный зал. Нимфаторий и курительная комната расположены на втором этаже и открыты до пяти утра. Благодарюхм! - ведущий поклонился и так в поклоне и покинул сцену. Сразу же вслед за ним на сцену поднялся ни кто иной, как доктор Переборт. Академик Двубортный даже привстал, вперив в него свой мохнатый старческий взгляд. Переборт смочил слюной свои и без того жидкие волосы и начал по-русски. - Мы собрались здесь по случаю совершеннолетия великого Шекспира, и мы еще выпьем за его здоровье. Поскольку он говорил по-русски, почти все присутствующие надели наушники, лежащие на столах. Из любопытства Иван Петрович тоже надел парочку предназначенную, видимо, для него. Но из наушников понеслись вой и хрюканье, и он немедленно снял их и с омерзением швырнул на стол. Между тем Переборт продолжал: - Однако я хотел бы напомнить вам, господа, что сам виновник не сможет присутствовать на своем торжестве, мы должны проявить всю нашу скромность и такт, дабы не выглядеть усталыми. Уже поздний час господа и я предлагаю вам спеть нашу любимую и разойтись. - Right, right! - полетело со всех сторон. - Liubimay, liubimay! Переборт кивнул, как бы соглашаясь, и ушел за кулисы. Вскоре он появился оттуда с обыкновенным патефоном в руках, долго что-то налаживал и, наконец, поставил пластинку. Прошипев для начала, она вдруг заговорила голосом Толстого: - Только, пожалуйста, не шалите, а то есть такие, которые не учатся, а только шалят. А вам от этого хорошо будет, вспомните, когда уж меня не будет, что старик говорил вам добро. Ну ладно прощайте, будет. - Budiet! - повторили все в один голос и бурно захлопали. - Я хочу также пожелать вам хорошо учиться и не шалить, - добавил Переборт. - А теперь приступим, господа, к нашим преступлениям. - Шекспир - говно! - раздалось из зала, бурые аплодисменты покрыли все. Больше всех радовался, казалось, сам выступающий. Наконец, все успокоились, и из-за ширмы показался конферансье. Он объявил, что слово, на этом, предоставляется профессору Франсуа Бергсону, правнуку великого швейцарца Вильгельма Телля, который, пойдя по стопам прадедушки, всю свою жизнь посвятил смеху и юмору, и поведает благородному собранию свое искреннее субъективное мнение относительно юмора в произведениях Шекспира. На сцену поднялся маленький, толстенький, лысенький человек со злобным лицом одетым в очки. В руках он тащил увесистую стопку книг. Подойдя к микрофону, он швырнул книги на пол и, поправ их, громко сказал: - Не смешно! После чего степенно удалился. В зале засвистели и затопали. - Объездим весь мир, - закричал один и пустился в путь верхом на стуле. "Где я? - наконец, спросил себя Иван Петрович. Почти все время он просидел, спрятав голову в складках салфетки. Ощущение глубокой неосознанной трагедии, преследующее его со вчерашнего дня, теперь расцвело ярким абсурдным соцветием. Разумеется, ему было бы обидно за великого поэта, если бы он принимал весь этот фарс всерьез. Тем не менее, он чувствовал, что все было совершенно серьезно. Настоящее и ненастоящее смешалось. Яркость не прибавила надежды. Академик наклонился над столом, но неожиданно привстал, дернул головой и по наитию побежал в уборную. Пулей влетев в кабинку, он без остановки наблевал в унитаз, немного постоял, проверяя себя на дальнейшее, затем сплюнул, повернулся, спустил штаны и сел. Страшная ругань началась у него в голове. "Что они себе позволяют?! - кричал Иван Петрович внутрь себя. - Свиные рыла, какие незрелые, кислые пошлости, беспочвенные и грубые! Как распоясавшиеся школяры: "Gaudeamus igitur!.." Так ведь давно уже... Пора приходить в себя, пора думать по-взрослому! Если, конечно, не поздно. Старики уже, Господи! Старики или дети? Разве так можно? Птолемей херов!.." Академик закашлялся и почувствовал смертельную тоску и усталость. От возмущения у него зачесалось левое плечо, и он отчетливо вспомнил как в десятилетнем возрасте, под влиянием старших товарищей (все, как один, шпана) возжелал выколоть портрет Ворошилова на левом плече, а когда сообщил о своем намерении отцу, тот просто сказал, что отрубит сыну руку по самую наколку. Смешно, конечно, но он испугался. Одно воспоминание зацепило другое: на поверхность всплыла сцена одной драки детства: Иван, будучи крупным ребенком, без труда повалил своего мелкого соперника, но тот начал так нелепо, по-клоунски вертеться на спине, что будущий академик открыл рот и тут же получил в глаз. Потом перед Иваном Петровичем предстала картина из его сна: огромный заброшенный осенний сад, из которого он не может выбраться, несмотря на то, что дорога ему вроде бы знакома. Академик неожиданно осознал, что этот кошмарный сон преследовал его всю жизнь. Вслед за этим открытием он вспомнил, как его жена, сказала ему, что у них будет ребенок, и как он обрадовался и стал смеяться и целовать ее в шею (отчего-то он помнил это очень хорошо, он помнил даже ее вкус в тот миг). Но вместе с тем, он вспомнил и то, чего, быть может, никогда и не знал: то, как вместе с этим известием, что-то как будто оборвалось, и он почувствовал необъяснимую, неминуемую гибель. В тот вечер Иван Петрович первый раз в жизни напился. Ученый задумался над тем, что же было потом. Защита, работа, еще одна защита, опять работа. Ненадежные друзья, которые ему завидуют, бездарные коллеги, которые его ненавидят, тесть - тупой солдафон, которого ненавидел уже он сам и жена, от которой остался лишь вкус шеи однажды вечером. "А как же мои ученики? - подумал Иван Петрович. - Нет, учеников у меня никому не отнять!" Но тут же новая незнакомая мысль ехидно пропела: "А ведь мне на них наплевать. Да и чему я учу?" Главное, основное: Шекспир - рушился у него на глазах. Он превращался в кривые буквы незнакомого языка, буквы, в которых нет ни глубины, ни искренности, ни тем более истины, и вся его наука стала неожиданно похожей на лукавое подмигиванье молоденьким девицам. Подмигиванье и больше ничего, потому что ничего и не было. Молча, Иван Петрович обвел туалетную комнату взглядом: словно специально на всех стенах и даже на потолке висели зеркала, и он увидел себя в изобилии отображенным в многочисленных ракурсах, но везде сидящим на унитазе с естественно спущенными штанами. "Если бы только они меня видели," - в ужасе подумал он и стыдливо опустил глаза на пол. На легкомысленном розовом кафеле лежала аккуратная стопка листов формата А-4, исписанных столь хорошо знакомым ему почерком его учителя. Неверной рукой Иван Петрович поднял листы и, почему-то то и дело оглядываясь на свое отражение, постепенно углубился в чтение. “Я рассматриваю любую науку, как попытку человека скрытым образом обойти основные корневые нравственные постулаты, среди которых несомненное место занимает запрет обсуждения и оценки. Это естественное табу на суждения о том, о чем человек, как лицо, не имеющее никакого отношения к сотворению, не имеет никакого представления. Это, если хотите, благородный запрет на сплетни и грязные домыслы, запрет говорить о ком-либо у него за спиной. Однако стремление человека оценивать - естественное следствие интеллекта. И отводя этой проблеме (проблеме безнравственности оценки) роль бытовой, человек создал и углубился в так называемую науку, самой сущностью которой является обсуждение и оценка, оправданные стремлением к познанию и дальнейшим позитивным благом. В силу специфики, а может, в силу первичности, естественные науки удивительным образом приспособились к нравственной проблеме суждения, создав и опираясь на неизменные количественные элементы, числа - некое подобие критериев и аргументов оценки. Тем самым они отделились от нравственного аспекта, и внесли в обсуждение конечную ограниченную, но неоспоримую объективность, основанную на простоте математических законов и причинноследственных связей. По-другому дело обстоит там, где касаемся неясных институтов неточных дисциплин и, прежде всего, всевозможную критику, искусствоведение, культ урологию, историю, философию и проч. Суждение в этих сферах науки, лишенных даже самой возможности и претензии на критерий, т.е. сферах непосредственно затрагивающих сотворение и творчество, представляет собой ничто иное, как столкновение грязных амбиций и нечистых помыслов, сплетен, оформленных наподобие имманентно (я подчеркиваю это имманентно) объективных постулатов и теорем точных наук, но, увы, не имеющих ни грана их объективности. ...мне стыдно за то, что я участвовал в этом содоме всю свою сознательную жизнь. Но хватит, пора прекратить...” Рукопись оборвалась, и страницы рассыпались по скользкому полу. Иван Петрович истерически наступил на них левым ботинком и, быстро приведя себя в порядок, немедленно покинул помещение. “Пасквиль, это пасквиль на самого себя, на науку,” - думал Академик, быстро шагая; последнее слово задело его, и он бессознательно приложил правую руку к виску. “Как можно отречься от всего, от того, что создавал годами, чему служил, как можно отречься от хозяина!? Как можем мы решать, что правда, а что нет? Да, но он же капиталист! Буржуазный ученый. Они все... А этот перевертыш и еще хуже! А что если это провокация? Вполне возможно, хотя я никак не ожидал этого от тебя, Генри!” Всосанное неизвестно откуда сознание правоты НАШЕЙ идеи и твердого ума и здравой памяти НАШЕЙ надстройки потихоньку сжало академику кулаки. Иван Петрович вспомнил несуразную просьбу учителя о ночлеге, и с ужасом понял, что не смог бы ему отказать, не смог бы отказать ни в чем. Почему? Ну, конечно! Он оплел его тысячами томов своего непререкаемого авторитета, плюс возраст и прочее. Хозяин! Он - хозяин! И он хочет раздавить его окончательно! До состояния утвари, лишить его чувства собственного достоинства! Мерзавец! Академик почти физически ощутил невыносимое давление, оказываемое на него неясной, но грозной силой. Холодные костлявые пальцы сдавили его тонкое горло. Чьи же были эти пальцы? “Ну, все Генри, - подумал Иван Петрович. - Все господа ученые! Пора с этим кончать. Пора менять хозяина!” И потирая горло правой рукой, он вошел в зал. * * * Когда он входил в злополучный зал, его как будто кто-то позвал. Иван Петрович вздрогнул и услышал: - Наш советский гость академик Иван Петрович Двубортный известен каждому из нас. Его чудесные открытия прогремели на весь мир. Не одно поколение шекспирологов с гордостью считают себя его учениками. О красноречии мистера Двубортного ходят легенды, а одна его фраза даже начертана золотом на современной скрижали памяти - позвольте процитировать: "Если Пушкин - солнце русской поэзии, то Шекспир - солнце английской поэзии." На минуту шум одобрения отстранил оратора, и Иван Петрович с удивлением обнаружил, что им был ни кто иной, как сам Генри Джеймс, перехватив инициативу и не давая академику времени на соображение (словно прочитав его намерения) он продолжал. - Академик Двубортный, господа, выступит с докладом на общую тему "Консуммация Шекспира". Тема эта сложная, и впервые поднимается на форуме такого уровня, так что прошу вас! Но никого не надо было просить - все проявили удивительное добродушие: черту редкую и о многом свидетельствующую. Академик встал и обвел зал косым неясным взглядом, задержав его лишь на уплывающем лице Переборта, который к тому уже встал и непристойным, как казалось, знаком предлагал Ивану Петровичу подняться на сцену. Ничего другого ему не оставалось, но уже у самого края Переборт юркнул вперед и, схватив микрофон, проговорил на одном дыхании: - Уважаемая публика! А известно ли вам, что академик Двубортный не только блистательный критик, но и блистательный конспиратор, и знаменитый борец невидимого фронта? Его бесстрашие столь велико, что он, ни разу не дрогнув, привез нам письмо из-за железного занавеса. Письмо, прошу заметить, переданное ему совсем не знакомым человеком. А ведь это могло оказаться провокацией тайной полиции Советов, господа! "Черт! Еще это дурацкое письмо!" - подумал академик и посмотрел на Переборта из-под бровей. Тот подмигнул и любезно протянул микрофон. Иван Петрович схватился за стойку и, забывая родной язык, сказал: - По правде говоря, письма у меня нет. И речь его полилась соловьиною песнью: - ... афишу, приглашающую всех желающих принять участие в костюмированном балу, назначенном на полночь на главной площади. Небольшая приписка гласила, что бал приурочен ко дню рождения великого Уильяма Шекспира. Радости Ивана Петровича не было придела. Не говоря уже о том, что у него сразу же отлегло от сердца, он был искренне обрадован тем энтузиазмом и той трогательной нежностью, с какими местные жители относились к памяти великого поэта. Правда, вместе с облегчением и радостью академик ощутил и непонятную тревогу и даже некоторое возмущение, но, расценив это явление, как беспочвенное, он подавил его в себе. Тем временем, поначалу пустынные улицы заполнялись разодетым народом. Давно уже зажглись фонари, разогнавшие всякую смуту, и яркие электрические блики заиграли на веселых лицах горожан. Настроение Ивана Петровича заметно приподнялось, казалось, и сам он вслед за ним вырос на целый локоть. Подумав, что ему представляется, возможно, единственный перед смертью случай, поучаствовать в столь грандиозных торжествах и честолюбии столь любимого им автора, он решил не пренебрегать таким роскошным подарком судьбы и отправился по течению. Вскоре его вынесло на открытое, ярко освещенное пространство, крепко обрамленное грубыми строениями в стиле английского возрождения, в центре которого находился самый настоящий эшафот, и не просто, а с целым музеем инструментов на нем. По середине стояла виселица, чуть правее специально возвышался деревянный брус с глубоко воткнутым топором, слева, словно красуясь, вертелась изящная гильотина. И, наконец, слева и справа по убыванию к краю толпились орудия более мелкие или не столь понятные. Толпа вокруг Ивана Петровича слегка бесновалась, сам же академик, в очередной раз задумавшись над явленным, успокаивал себя глупой улыбкой о том, сколько все-таки сюрпризов приготовил ему сегодняшний вечер. На эшафот взобрался немолодой человек, одетый в костюм одного из двух веронцев ("I don't remember which exactly..." - сказал академик в оправдание.) - Милостивые государи, - начал он с удивительной горечью. - Часы на нашей ратуше давно отстают. И нам должно быть стыдно за то, что спускаем это с рук нашему муниципалитету. Впрочем, в этом городе никогда не было ни точных часов, ни нормальных календарей. Именно по этому мы до сих пор не знаем, когда родился один из наших замечательных соотечественников. Тем не менее, - он посмотрел на часы, - скоро пробьет полночь, и честь по чести мы воздадим нашему величавому колебателю. Шум одобрения прошелся над толпой. - Сегодня мы славим и чествуем его не одни. И хотя, как говориться, "незваный гость хуже татарина", мы все же должны пожертвовать своим одиночеством в пользу других обожателей. Тем более что это приносит нам ощутимый доход. Посмотрите, сколько чудесных подарков, - он бросил быстрый кособокий взгляд на инструменты позади себя, - получили мы к сегодняшнему дню. Он подошел к гильотине. - Какая изысканность и грация! Какое изоморфное торжество синкретизма! Какой вкус! - он сделал неудачную попытку вцепиться в нее зубами. - Да что говорить! Подарок достойный нашей соседки. Он подошел к топору. - Дальние страны также порадовали нас. Гениальное просто. Поистине, это просто и гениально. Таким образом оратор не оставил без внимания ни один хоть сколько-нибудь значимый предмет, хотя и отозвался с некоторым, как показалось Ивану Петровичу, высокомерием об электрическом стуле, назвав его "устаревшей игрушкой ХХ века". Вообще он говорил ни о чем и так же закончил, спокойно сойдя со сцены, после чего выпил что-то из бокальчика, схватился за сердце и умер. Сразу после окончания его выступления стали бить часы. Раздались выстрелы пробок, и брызги шампанского окропили площадь. Толпа пришла в движение, и только теперь академик осознал, что стиснут со всех сторон и не смеет шевельнуть даже пальцем. Примерно в тот же момент он ощутил чужую руку в заднем кармане брюк, затем в правом, в левом, потом кто-то порылся у него в плаще, в пиджаке и, неожиданно, давление резко ослабло. "Что за черт!" - в сердцах подумал Иван Петрович и ощупал карманы. Бумажник и паспорт были на месте, а вот письмо, письмо пропало. "Ах, как неловко! - подумал он. - Хотя, конечно, это форс мажор. И все же как-то нелепо, абсурдно. Я даже имени-то ее не знаю. Офелия! Ни телефона. И на адрес, естественно, не взглянул." Тут академик плюнул и, забыв, что собирался поучаствовать в карнавале, поплелся в свой отель. * * * Густой шепот накрыл собравшихся, как туман. Они словно потерялись из виду и если бы люди не имели глаз и полагались только на уши, то так бы и случилось. Тем временем шло обсуждение. - Я думаю, что он Латинский шпион. - Латинский, не латинский, а... - Да убедитесь сами!.. - Как! - Я не верю ему. - А я верю. - Да не в этом же дело, главное - это что нам делать? - Да что делать — убить негодяя! - А письмо?! - Но он же сказал - потерял. - Не потерял, а украли! - Какая разница? - Вы что идиот? - Я сейчас кому-то врежу! - Тихо! - По-моему, он что-то затевает. - А что, если это не он? - То есть как? - Ну, копия, понимаете? - Нет. - Вы что тупой? - Я же просил! - Он спрятал письмо, и теперь хочет продать его нам подороже. - Конечно, как версия, это годится, но... - Да это же очевидно. - Но зачем нам его покупать, что там было в этом письме? - Если бы мы знали, то знали бы и как нам поступить. - Но чего он хочет? - Да может быть, он ничего не хочет. - А что если это не он, не настоящий академик? - Опять вы? - Не верю. - А я верю. - Все-таки я предлагаю его убить. - А письмо?! - А что если его действительно украли? - Это конец. - Он подслушивает. - У него ноги, как у моего отчима. - Причем здесь ваш отчим? - Мой отчим был пьяница и разбился на лестнице. Понимаете мой намек? - Нет. - Вы что тупой? Из середины сгрудившейся шипящей толпы до Ивана Петровича долетел звон пощечины и неясный крик. Вслед за этим круглая стройность собрания нарушилась, и началась сутолока. Нарост шепота обрушился лавиной, и обыкновенная драка развязала пояса. Академик стоял на сцене, как на капитанском мостике. Он чувствовал себя вполне капитаном, против которого направлен бунт. Что же ему делать? Настал тот самый момент! Или сейчас, или никогда. Иван Петрович примерил воображаемую треуголку. Он должен действовать решительно, как Френсис Дрейк, и великодушно, как Фернао де Магальяеш. Главное это обезвредить зачинщиков и мракобесов, затем сделать так чтобы команда поверила ему. Перевести внимание на себя. Устрашить и внушить уважение. Но для этого нужны сообщники, хотя бы и такие с которыми в былое время и за руку не поздоровался бы. Сейчас не время гнушаться. Корабль тонет, и все пойдут на дно. У левой стены академик заметил, как никогда неприятного Переборта. Он тоже смотрел на драку. Лицо его от этого сделалось зеркальным потусторонним, не настоящим, как лицо мертвого человека. “Рука руку моет,” - вспомнил Иван Петрович и стал сверлить в нем дыру. Переборт медленно, как бывает только в кино, повернулся в сторону академика и так же медленно кивнул головой. Затем он вбежал на сцену и выстрелил из главного орудия: - Консуммация Шекспира, господа!!! Зал затих и, словно это было задумано и не раз отрепетировано, два мальчика вынесли из=за кулис резиновую фигуру обнаженного, в одном парике, поэта и драматурга. Он был выполнен коленопреклоненным, и руками раздвигал ягодицы. Иван Петрович смотрел на это безучастно, как спаситель. Настало время великих географических открытий, и он чувствовал в себе силы бросить вызов всем штормам тихого океана, как будто у него открылся шестой глаз. Он знал каждое желание и мысль каждого человека и не только его. Лица ученых вытянулись в струнку и предстали перед академиком лицами нашкодивших и боящихся наказания учеников младших классов. Ивану Петровичу стало весело и легко. Он снял штаны и последним аккордом доказательства своего могучего громовержества обрушился на Шекспира. Пятнадцать минут зал аплодировал академику, стоя со спущенными штанами. * * * Когда он выходил, внутренние часы пробили полночь. “Последний путь,” - неопределенно подумал он и закрыл дверь. Он шел всю ночь по звездам и многое познал об их сущности. Белая Медведица, например, была большой интриганкой и, не стыдясь, оплетала заговором не только всех представителей видимого звездного мира, но также и неприкосновенные далекие галактики (в особенности, Магеланово Облако). Так оклеветанная ею Андромеда была отлучена от двора Кассиопеи, а Лебедь разругался с Кентавром, и больше они не пасутся вместе. Она же заставила водолея подмочить сандалии Персея, и теперь, мало того, что он больше никуда не летает, так от сырости сандалии испортились, и от них дурно пахнет. Но больше всего Медведицу докучают Плеяды, и она давно точит на них зуб. Именно они зацепили ее дочь хвостом за небесную ось и раскрутили небо, отчего у нее всегда головокружение. Зодиаки ужасно спесивы и все черные снобы, особенно, Рыбы, но это можно понять. Весы же, напротив, ужасно бестолковы, и все время спрашивают, который час? Многие же почитают Южный Крест за абстракность, и поэтому его никогда не видно. Это и многое другое узнал академик: как пить млеко по вторникам, как добывать китовый зуб звездного Кита, как сбить со следа Гончих Псов и даже как соблазнить Венеру и похитить ее пояс. Кроме звездных проблем ознакомился Иван Петрович и с проблемами небесными: пролетавший мимо захмелевший ангел с веселым огоньком в глазах поведал академику об Иерархии Николаев. По-доброму подивился Иван Петрович, но когда наступило утро, встал он, как только что выкопанный, и видит: идет вдалеке человек, странно растопырив ноги, как моряк или кавалерист, и все ближе и ближе и вот совсем уж рядом. И не человек это, а Шекспир. Встал Шекспир возле него и смотрит холодно, будто сквозь стальные очки. Иван Петрович спокойно стоял ему навстречу, с чистой душой, а вот нечистоплотный поэт стал нервничать. Задергалась у него щека, запрыгал парик и таким близким показался он академику, что похлюпал он его по плечу и сказал: - У тебя нервный тик, приятель. - У тебя мерное тиканье. - У тебя артрит. - У тебя мертвый сезон. - У тебя седло между ног. - У тебя можно одолжить фунтов сто? - Что? - не понял Иван Петрович. Шекспир смотрел на него без любви: “Ты сука видел, что ты мне сделал?! Хожу, как мудак!” Он открыл рот и заговорил неожиданно прогорклым голосом - а какой у Шекспира может быть голос? - Я расцениваю ваш поступок, сэр, как попытку оскорбить меня, обесчестить мое имя и осквернить мое тело. Я не могу оставить столь злонамеренные действия без внимания и вынужден принять резкие ответные меры. Я разжалобливаю вас в доценты. Извольте проглотить. Да... и вообще, вы служили мне слишком долго, пора на пенсию. Я вам больше не хозяин, расчет возьмете у моего... писаря Переборта. Он вздохнул и, повернувшись к академику добрым лицом, заковылял прочь. На секунду Иван Петрович потерялся. С одной стороны, доброе лицо Шекспира могло немало обещать, с другой стороны, Шекспир был стар и мало приятен, и к тому же этот ужасный Переборт! а содомская связь ради карьеры даже с самим Шекспиром так не вязалась с утренней росой на его полуботинках. Он молодой доцент, и вся жизнь у него впереди (а у Шекспира сзади). “Да бог с ним, подумаешь, Лукулл какой! В конце концов, кто из нас мужчина?” - подумал Иван Петрович, оскорбленный предпочтением, и зашагал от солнца. * * * Иван Петрович Двубортный проснулся доцентом. Он вскочил под утро в холодном поту и сразу понял, что он доцент. Заносчивый, старый, глупый, бездарный сморчок, которого все, включая собственных детей, называют старым пердуном, вонючкой и лизоблюдом. “Мне девяносто лет, - подумал академик, хотя ему было только семьдесят. - Все кончено! С камнем на сердце он вышел на балкон. Кровь застучала в висках. Пальцы впились в перила. Ему хотелось плакать, но он лишь скалил зубы. В это время на востоке занималась заря, трогательная, как беспричинный румянец девушки из французского романа XVIII века, и, неожиданно, Иван Петрович приветствовал ее занятия. “Заре не нужно питать ни тело, ни дух, а она все равно приходит точно по расписанию,” - сказал он себе. Появилось солнце, сонное, красное, оно спокойно выплыло и бескорыстно осветило, всех без исключения, без суда и имен: “Потому что оно мертвое, - подумал бывший академик, но тут же возразил: Ну, какое же оно мертвое, вон оно какое живое!” И вот камень отвалился и полетел вниз, боль ушла. Звуки утреннего пианино из радио на кухне приподняли Ивана Петровича на носки, поставили ноги на ширину плеч и: “руки в стороны, вверх, к плечам, в стороны, вверх, к плечам, дыхание ровное, переходим к наклонам”. Иван Петрович с легкостью и без страха наклонился всем, кого знал всегда, но, особенно, тем, кого узнал недавно: солнцу, звездам, Шекспиру. “Вот и утро опять,” - подумал он и растолкал жену со словами: “Солнце, ясный день без облак, мне пропел об этом зяблик!” Иван Петрович засмеялся, глядя в недоуменное лицо жены, и оставил ее в покое. “Не в покое, а в покоях, - подумал он. - Пора на работу.” - Ваня! - позвала жена. - А когда ты приехал? “Разве это важно?” - подумал он, одевая шляпу и беря в руки портфель. - Ваня! - удивилась жена, выходя из спальни, - Ты, что же так и пойдешь без штанов?! - Санкюлот на трибуне конвента, помнишь? - улыбнулся он. - Ваня! у тебя жар! - У меня холод, Петя, сказал Иван Петрович и решительно вышел. А на той стороне двери появилась сделанная мелом цитата из Иисуса Христа: “Что мне до тебя?..” “Безобразие! Он мнит себя Христом!” - подумали угодники. “Безобразие! Старый пердун свихнулся. На что мы будем жить?” - подумала жена его. 1 Эти слова академика Двубортного взяты из его книги “Шекспир как зеркало цивилизации”, и в оригинале звучали так: “Если Пушкин - Солнце русской поэзии, то Шекспир - Солнце мировой поэзии.” Однако цензоры, согласившиеся с первой частью предложения лишь постольку, поскольку она принадлежала перу Белинского, были убеждены, что Солнце мировой поэзии должно взойти в советской стране, и, в результате, сияние великого поэта и драматурга сузилось до пределов одного государства. 2 Иерархия Николаев, открытая и подробно описанная другом и секретарем Эммануэля Сведенборга доктором Халленгреном, долгое время причислялась официальной церковью к ереси. Она представляет собой следующую таблицу: 1. (Самый низкий) Николай Дамский Угодник - помогает мужчинам. 2. Николай Мужской Угодник - помогает мужчинам. 3. Николай Чудотворец - помогает престарелым мужчинам при Ватерлоо. 4. Николай Всем-Далай - помогает легкомысленным женщинам и лицам духовного сословия. 5. Николай Одигитрий - помогает избавиться от дурных привычек. 6. (Самый высокий) Николай Угодник - помогает жуликам и проходимцам в их начинаниях. 3 Жена Ивана Петровича так рассказывает эту историю: “Когда мне сообщили, что Ваня решил остаться, я чуть с ума не сошла. Слава Богу, что папа давно уже был в могиле. Я день и ночь ожидала ареста и молила о чуде. И вот однажды утром, Ваня вернулся, он был пьян и в обществе вульгарно одетой молодой дамы. Это было чудом вдвойне. Но боюсь я не это имела ввиду. Так вот, как я уже сказала Иван Петрович был сильно пьян, иначе я не могу объяснить его поведения: он не поздоровался со мной, усадил даму к себе на колени и принялся жевать ей губы! Я попыталась извиниться перед ней за мужа, но она ответила мне так грубо, что я упала в обморок. Когда я очнулась, ее уже не было, зато Ваня притащил в квартиру какого-то неопрятного человека и представил мне его как ангела, к сожалению, я не помню его имени, и в доказательство просил его спеть, но когда он запел, я вторично упала в обморок. Когда я вновь пришла в себя, Ивана Петровича уже не было, но на кровати рядом со мной лежал тот самый отвратительный тип с немытыми волосами. Он сказал, что давно искал меня по очень важному вопросу и, наконец, нашел. Когда же я поинтересовалась, по какому именно вопросу он меня искал, он сказал мне такое, что я снова упала в обморок. Так я потеряла мужа,.. но обрела кое-что другое...” “Не кое-что, а кое-кого,” - поправляют ее любимые подруги, а она сама, заливаясь краской, сидит у рояля и перебирает струны.